Читать онлайн «Последний из миннезингеров (сборник)». Страница 33

В отличие от своего бедового мужа, матушка хранила супружескую верность, хотя имела возможность по воле беспринципных хозяев скрестить свои гены сразу с несколькими породистыми особями. Но здесь миролюбие моей матушки заканчивалось, и начинались ее длинные острые когти. Папенька ее по-своему очень любил и был ей искренне благодарен за бесконечное ее всепрощение и блюдение семейного очага.

Забыл сказать. Жили мы с хозяевами на окраине железнодорожной станции Н… Мимо нашего дома часто, громыхая и противно гудя, проходили поезда, которых я панически боялся, и поэтому из дома дальше двора – ни-ни. Эта привычка сохранилась у меня до сих пор, именно благодаря ей я и не погиб во младенчестве.

Я, конечно, мог бы погибнуть и раньше, эдак на следующий день после рождения, но, в сравнении со своими пятью братиками и сестричками, оказался самым живучим и активным на уровне подсознания, конечно, по Фрейду. Так произошел мой естественный отбор на горе мамы, безразличие папы и хозяев.

И вот как-то днем, когда я мирно дремал на руках у соседской девочки, которая приходила со мной играть, пришли они. Звали их Ленка и Сашка, и суждено мне было стать их сыном, а им моими родителями. Вношу ясность. Те, кто родили – родители, те, кто воспитывали – тоже. На равных правах. Всех люблю, даже Сашку.

Вот. Я к тому времени проснулся, побежал на кухню, под присмотром мамы сходил в туалет и поел супика и уже самостоятельно уставился на гостей. А глаза у меня болыпи-и-е! Персидские. Сам же я черный, и если мыть меня хорошим шампунем для осветленных волос хотя бы раз в две недели, то черный до рыжеватости.

Гостями были опухший небритый мужик лет тридцати и молодая хорошенькая женщина, почти девочка, как та, которая приходила со мной играть и гладила по животику (моя маленькая слабость). Вот поэтому Лена – как я понял – мне очень понравилась, а Сашка – все называли его как-то по-другому – понравился, но не очень, почти что не понравился.

Потом мне надоело на них смотреть, и я стал бегать по кухне за бабочкой. Бегал и бегал, а они сидели за столом. А потом… Сердце мое обливается кровью при этом воспоминании.

Потом они засунули меня, маленького и суетливого в этом, как мне тогда показалось, вселенском переполохе, в сумку, умно и грустно посмотрела на меня маменька, а папаши дома, как всегда, не было, и покинул я навсегда отчий дом.

До шести месяцев Сашка и Ленка были уверены, что я – девочка, и брали они кошечку. Маме хотелось чистенького и влюбленного в хозяев существа, и она почему-то ошибочно полагала, что на такие чувства способны только представительницы противоположного мне пола.

А потом новые мои родители удивлялись сложностям моего характера. Руки Лены в течение первых трех месяцев нашей совместной жизни напоминали замысловатый графический рисунок, выполненный красным ластиком. Но вы меня-то поймите. Если мужчине благородного происхождения и правильной сексуальной ориентации ежедневно твердить: «Девочка моя!», от этого может развиться психоз.

До чего дошло: Сашка, придурок, звонил в ветлечебницу:

– Можно моей кошечке спиральку вставить?

Хорошо еще, что ему ответили:

– После первых родов.

Но этого-то мои благоверные от меня не дождутся!

Когда исполнилось мне четыре месяца и оформление моих, так сказать, органов приняло определенный характер, бабушка, как будто заново приглядываясь ко мне, вдруг задумчиво произнесла:

– Вот это яйца!

Семейный совет поставил на повестку дня вопрос о моем переименовании. Сашка настаивал на «Багратионе», бабушка на «Ваське», Ленка заняла нейтралитет. Сошлись на том, чтобы на испанский манер (учитывая мою благородную кровь) присвоить мне составное имя (для гостей), а в семейном кругу именовать меня Василием (по причине нашего давнего и близкого знакомства).

И вот теперь, глядя, как я гордо и задумчиво смотрю на него, Сашка часто говорит одно и то же:

– Васко да Гама! Василий Темный! Василий Блаженный! Василий Сталин! Василий Теркин! Васисуалий Лоханкин!

И бальзам льется мне на душу от этих (кроме последнего) имен.

Любите поэзию? Удивились! И не стыдно? Не стыдно думать о кошках, что они существа какого-то низшего порядка?

Я поэзию просто обожаю. В восприятии ее мне помогает мой опухший папа. Когда нежно любимая и люто терроризируемая мной мамочка сидит на диване долгими зимними вечерами и отгадывает свои дурацкие кроссворды, папа читает ей стихи.

Скажу вам, что мои приоритеты, к сожалению, находятся в стороне от отечественной поэзии. Попрошу не воспринимать слово «отечественная» с иронией. Торжественно заявляю, что я – Василий Тусий Александр Мария Елена Багратион-Иванов – гражданин Российской Федерации. И пусть вас не смущает отсутствие паспорта. Вот у многих моих, так сказать, человекоподобных земляков и паспорт есть, а русскими их назвать ну никак нельзя.

Так вот. Мало кто из русских поэтов (исключением является, пожалуй, автор стихотворения «Кот и лодыри») сказал о нашем племени доброе слово. Вот, например, Есенин.

Поэт, что сказать. И не зря за томик его стихов многих из племени человеческого как моих пятерых братиков и сестричек… или как меня во младенчестве – в сумку… Но чего же он на кошек-то напустился? Судите сами: «Из кота того сделали шапку, и ее износил мой дед», или «В кошачьем сердце нет следа…», или «Шапку из кошки на лоб нахлобучив…» Предпочитал классик писать хорошо про этих… лизоблюдов: «Дай, Джим, на счастье лапу мне!..» Тьфу!

Уважаю я Киплинга! Вот человечище был! Вдумайтесь: «Нет, – промурлыкала Багира, – этого нельзя. Если вы будете сыты, вы можете опять взбеситься. Недаром вы зоветесь Свободным Народом. Вы дрались за свободу, и она ваша. Ешьте ее, о волки!»

Если бы я родился девочкой, то откликался бы только на это великое имя – Багира!

И сам я не избежал поэтических опытов. Правда, талант мой находится, так сказать, в стадии становления. Позвольте процитировать начатое мной, но не законченное стихотворение:

ЧЕРНЫЕ КОШКИ

Вот на этом месте я пока закончил. Жаль почитать некому. Хотя зачастила в последнее время к нам во двор одна прелюбопытная, надо сказать, особа. Но это уже отдельный разговор.

Особа эта была рыжая с белой грудкой. По словам Сашки, она является дочерью Мурзика, который жил здесь до меня (о нем в свою очередь) и проживает в доме напротив.

При первом ее робком и осторожном появлении на нашем дворе сердце мое трепетно дрогнуло. Сказать, что она была первой представительницей прекрасного пола, которую я здесь увидел, значило бы ничего не сказать. Не сочтите мои слова нескромными, но я пользуюсь бешеным успехом у женщин. И не столько по причине своей изысканной экзотической внешности (люди в таких случаях говорят: «мужчина кавказской национальности»), сколько благодаря интеллекту, который, в отличие от хромосом местных так называемых самцов: Петек, Васек, Мурзиков, Барсиков, Трофимов и прочей шушеры – усвоен моими восточными генами.

Дам, кои каждый вечер собирались у моего крыльца, я не обижал, вежливо играл с ними в догонялки, давал себя обнюхать (только не слишком сильно), но и не более. Все эти Мурки, Пушинки, Муськи и прочее, честно говоря, вызывают у меня легкую брезгливость. Ну, они походили-походили и перестали. Сочли, наверное, что я слишком молод или тяжко болен.

Да, я молод! Но это молодость гения! Я еще отрок! Но Гайдар же командовал полком в четырнадцать лет и беляков в прорубях топил!

Кстати, не могу умолчать, что с Мурзиками-Барсиками у меня имел место один очень неприятный инцидент. Пришлось мне как-то тут для отмазки пококетничать с… Муськой, что ли? Да. Ну я, признаюсь, слегка увлекся. Вдруг слышу: от калитки раздается громкая и внятная нецензурная брань, отборная донельзя. Поворачиваю голову – идет… Васька, кажется. Этакий ободранный помойный дегенерат. Идет и шипит мне: «…проклятый! Щас я тя мочить буду!» Но меня голыми руками не возьмешь! Я уже собрался было показать ему парочку Туськиных (родитель мой) приемов… Но он ни по каким не по правилам вдруг попытался съездить мне когтями по глазам. Замашки уголовника!