Читать онлайн «Пристрастие к смерти». Страница 70

4

Конрад и Нелли Акройд жили в Сент-Джонсском лесу, в сверкающей чистотой оштукатуренной эдвардианской вилле с садом, наклонно сбегающим к каналу. Считалось, что Эдуард VII построил этот дом для одной из своих любовниц; к Нелли он перешел по наследству от ее холостого дяди. Акройд со своими книгами и пожитками переехал сюда из городской квартиры, расположенной над помещением редакции, три года назад, после женитьбы, и счастливо приспособил свою жизнь к вкусам Нелли, ценившей комфорт и домашний уют. Хотя у них и была служанка, дверь он открыл Дэлглишу сам. Его черные глаза сияли от предвкушения, как у ребенка.

— Входите, входите, — пригласил он. — Мы знаем, зачем вы приехали, мой мальчик. Это касается той маленькой статейки в моем «Ревю». Рад, что вы не сочли необходимым взять с собой напарника. Мы совершенно готовы, по вашему тактичному выражению, помочь полиции в расследовании, когда вы поймаете преступника и он будет сидеть в секретной комнатке со связанными руками, но пока я твердо вознамерился напоить чаем одного своего великовозрастного любимца, который, терзая пружины моего дивана, будет одной рукой подносить ко рту сандвичи с огурцом, а другой записывать все, что я скажу.

— Нельзя ли посерьезнее, Конрад? Речь идет об убийстве.

— Об убийстве? Ходят слухи — разумеется, это всего лишь слухи, — что Пол Бероун сам свел счеты с жизнью. Рад, что это не так. Убийство более интересное и куда менее гнетущее событие. Очень эгоистично по отношению к друзьям совершать самоубийство — слишком похоже на дурной пример. Но все это может подождать. Сначала — чай. Нелли, дорогая, — позвал он. — Адам приехал.

Следуя за Акройдом в гостиную, Дэлглиш подумал, что внешне тот не состарился ни на день с тех пор, как они познакомились. Он производил впечатление человека рыхлого, но, видимо, больше потому, что имел округлое лицо и пухлые, «сумчатые» щеки. На самом деле он был плотным, энергичным и двигался с гибкой грацией танцора. Глаза у него были маленькие, с едва заметным азиатским разрезом. Когда он улыбался, они превращались в две узкие щелочки. Самым примечательным в его лице был без конца двигавшийся небольшой, изящно очерченный рот, служивший влажным средоточием выражения всех его эмоций. Акройд поджимал губы в неодобрении, по-детски опускал уголки вниз от разочарования или отвращения, по-разному растягивал и изгибал их в улыбке. Казалось, его губы никогда не пребывают в покое и постоянно меняют форму. Даже в безмятежном состоянии он «жевал» ими, словно пробовал на вкус собственный язык.

Нелли Акройд являла собой резкий контраст мужу: она стройная — он полный; она блондинка — он брюнет; к тому же она на три дюйма выше его ростом. Свои светлые волосы она заплетала в косу, которую укладывала вокруг головы по моде двадцатых годов. Ее твидовые юбки были хорошо скроены, но всегда длиннее, чем предписывала мода, от которой они отставали на полвека; сверху — неизменный свободный кардиган. Туфли — остроносые, на шнуровке. Дэлглиш помнил одну учительницу из воскресной школы отца, которая вполне могла бы сойти за ее двойника, и когда Нелли вошла в комнату, он словно на миг перенесся в прошлое, в деревенскую церковь, где, сидя кружком на низеньких деревянных стульях, ребятишки — он в их числе — дожидались мисс Манаринг, чтобы каждому получить по очередной воскресной марке — яркой библейской картинке, которую надо было, лизнув языком, с бесконечной осторожностью приклеить на свою карточку в отведенном для данной недели месте. Ему нравилась мисс Манаринг — уже более двадцати лет как покойная, она умерла от рака и похоронена там же, на погосте той далекой норфолкской церкви, — и ему нравилась Нелли Акройд.

Брак Акройдов поверг в изумление их друзей и стал источником неуемного любопытства и домыслов для их немногочисленных врагов. Но когда бы ни доводилось Дэлглишу видеть их вместе, он убеждался в том, что они искренне счастливы друг с другом, и снова и снова восхищался бесконечным разнообразием супружеских союзов, являвших миру отношения, одновременно интимные и публичные, плотно обнесенные частоколом условностей и в то же время такие анархичные. В частной жизни Акройд слыл одним из добрейших людей в Лондоне. Его жертвы обычно язвили, что он может себе это позволить: один лишь выпуск «Патерностер» обычно содержал такую дозу злобы, что иному хватило бы на целую жизнь. Обзоры новых книг и спектаклей в газете всегда были умны и занимательны, порой проницательны, нередко язвительны и представляли собой форму развлечения, которым раз в две недели наслаждались все, кроме жертв. «Патерностер» продолжала охранять анонимность своих обозревателей и тогда, когда «Таймc литерари сапплмент» отказалась от этой практики. Акройд придерживался той точки зрения, что ни один обозреватель, даже самый добросовестный и беспристрастный, не может быть абсолютно честен, если под текстом стоит его имя, и оберегал конфиденциальность своих авторов с благородным усердием редактора, знающего, что ему едва ли вчинят судебный иск. Дэлглиш подозревал, что самые злобные обзоры были написаны самим Акройдом при подстрекательстве жены, и представлял себе такую картинку: Конрад и Нелли сидят на кроватях в своих смежных спальнях и обмениваются самыми вдохновенными находками через открытую дверь.

Когда бы он ни встречался с ними, его не переставала удивлять самодостаточность их супружеского счастья, обретшая форму почти заговора. Если существовал на свете брак по расчету, то это был их брак. Она была великолепной кулинаркой — он обожал поесть. Она любила ухаживать за больными — он каждую зиму страдал бронхитом в легкой форме и обострениями синусита, которые усугубляли его обычную легкую ипохондрию и давали Нелли счастливую возможность делать ему растирания и ингаляции. Дэлглиш, человек совершенно нелюбопытный во всем, что касалось интимной жизни друзей, тем не менее время от времени задавался вопросом: были ли их брак на самом деле консуммирован? Однако склонялся к тому, что все же был. Акройд слыл ярым приверженцем законности и по крайней мере в одну из ночей медового месяца, должно быть, закрыл глаза и вспомнил об английском законодательстве. А после этой необходимой жертвы закону и теологическим требованиям они оба обратились к более важным аспектам супружества: обустройству общего дома и состоянию Конрадовых бронхиальных путей.

Дэлглиш пришел не с пустыми руками. Хозяйка дома была страстной коллекционеркой романов 1920-1930-х годов о девочках-школьницах; ее собрание ранних произведений Анджелы Брейзил особо впечатляло. Стеллажи в гостиной свидетельствовали о неистребимой ностальгии; в этих историях череда плоскогрудых героинь в школьных блузочках и туфельках — девочки неизменно носили имена Дороти или Мэдж, Марджори или Элспет — яростно махали хоккейными клюшками, разоблачали всевозможные мошенничества или активно содействовали поимке немецких шпионов. После предыдущего визита к Акройдам Дэлглиш нашел первое издание одной из подобных книг в букинистическом магазине где-то в Марилебоне. Сам факт, что он не мог теперь вспомнить точно, когда и где, свидетельствовал о том, как долго они не виделись. Дэлглиш догадывался, что чаще всего люди приходят к Акройдам, когда им, как и ему самому, что-то от них нужно — обычно информация. И теперь он снова, в который раз, задумался о странности человеческих отношений: люди могут называть себя друзьями и благополучно годами не встречаться друг с другом, а встретившись вновь, как ни в чем не бывало опять почувствовать близость, словно не было никакого перерыва и забвения. Тем не менее взаимная симпатия Дэлглиша и Акройдов была искренней. Дэлглиш тоже мог навещать их только тогда, когда ему что-то требовалось, но от этого ему было не менее приятно сидеть в элегантной гостиной Нелли Акройд и смотреть через эдвардианский зимний сад на бликующую поверхность канала. Вот и сейчас, глядя на нее, он с трудом верил, что эта испещренная мелкой рябью вода, просвечивающая сквозь алые герани и разноцветные листья плюща, свисающего из подвешенных горшков, — та же самая, что в каких-нибудь двух милях выше по течению зловеще струится по темным тоннелям и лениво тащится мимо южного входа церкви Святого Матфея.