Читать онлайн «Пути памяти». Страница 47

Со всех сторон, кроме одной, Идра предстает перед вами синей скалой, местами поросшей цепляющимися за камень лишайниками, как кит, выброшенный на отмель. Корабль в последний раз огибает утес, и остров внезапно поднимает голову, раскрывает глаза и становится похожим на букетик полевых цветов, вынутый волшебником из рукава. На протяжении долгих столетий плыли к острову корабли из средиземноморских портов от Константинополя до Александрии, из Венеции, Триеста и Марселя – и пятнадцатитонные сактурии, и пятидесятитонные латинадики с треугольным латинским парусом – и, когда они огибали эту последнюю кривую, чтобы попасть в обрывистую гавань Идры, моряки, следующие знакомым маршрутом через Саронический пролив, постоянно слышали изумленные возгласы путешественников, попавших сюда впервые. А сами они, занятые своими привычными делами, не обращали уже внимания ни на золотисто мерцающие сети на причале, ни на ярко-синие или желтые двери сотни белых домов, блестящие так, будто их покрасили только вчера. И вы начинаете чувствовать себя неловко из-за комка, подступившего к горлу, и того напряжения, с которым всматриваетесь в раскрывшуюся панораму.

Залман меня предупредил, что корабль приходит слишком поздно, чтобы в первый же день добраться до твоего дома. Он заранее написал обо мне госпоже Карузос, тихая гостиница которой, где всем распоряжается ее сын Манос, расположилась в бывшем адмиральском доме. Гостиница госпожи Карузос стоит на полпути к твоему дому; оттуда, как сказал мне Залман, утром не составит труда проделать оставшийся путь. Окна комнат гостиницы выходят на центральный дворик, где теперь под открытым небом расположен ресторан. Залман, должно быть, запомнил его таким же, какой он и теперь – дюжина маленьких столиков. С каменных стен свешиваются фонари. Я помылся и лег. С кровати окно мне казалось квадратом бездонно-голубого цвета.

Меня разбудили голоса, доносившиеся со двора, окно теперь было черным в россыпях звезд. Внизу позвякивала посуда, постукивали тарелки.

Я долил в стакан воды и смотрел, как узо заволакивается туманом.

Добравшись до Идры, я был уверен в том, что порадую Залмана успехом, – он одержим идеей твоих записных книжек, тихо себе лежащих в укромном месте где-то у тебя в доме. Тебе стало бы больно, если б ты увидел старого друга, томимого желанием последнего разговора с тобой. Он надеялся, что ему станет лучше и он сам сможет еще раз съездить в Грецию, чтобы их найти. Госпожа Карузос отослала ему все твои бумаги, но дневников среди них не оказалось. Залман думает, что они должны быть в жесткой обложке, как книги, потому что он сказал ей, чтобы книги она ему не посылала. Я пообещал ему, что буду искать внимательно и настойчиво.

Мне предстояло провести в твоем доме не одну неделю, как археологу на раскопках, исследующему каждый квадратный дюйм. Я осмотрел ящики стола, шкафы, буфеты. Твой стол и бюро оказались пустыми. Тогда я начал поиски в библиотеке – огромной по размерам и необъятной по разнообразию книг, вздымающихся к потолку почти по всем стенам дома. Там я нашел книги о северном полярном сиянии, метеоритах, белых радугах. О фигурной стрижке кустов и деревьев. О сигналах семафора. О традициях светского общества в Гане, о музыке пигмеев, о песнях, которые хором поют генуэзские грузчики на причалах. О реках, о философии дождя, об Эйвбери,[126] о белом коне из Уффингтона.[127] О наскальной живописи, садоводстве, о моровой язве. Военные мемуары людей из разных стран. Здесь была самая потрясающая подборка поэзии, какую мне довелось видеть, – на греческом, иврите, английском и испанском.

Меня все время отвлекали пометки на полях, исписанные страницы, заложенные между книгами счета и чеки, использованные вместо закладок. Я аккуратно просматривал книги, буквально зачитанные до дыр и от ветхости распадавшиеся на части. Так, например, «Введение в классическую архитектуру» само по себе превратилось в руины, крошившиеся в руках.

Больше часа я потратил, просматривая книгу о ритуальных прическах, еще два часа читал о жизни одного афинского докера, который со временем стал организатором профсоюза. На какой-то полке я наткнулся на записную книжку Микаэлы, куда она записывала расходы, потом нашел составленный ею список вещей, какие ей хотелось купить во время поездок в Афины и по возвращении в Канаду. Один толстый фолиант в жестком переплете оказался дипломной работой Микаэлы по этике и музееведению. Она посвятила его трагедии Миника – гренландского эскимоса, его сделали живым экспонатом в американском Музее естественной истории. Миник узнал, что другим музейным экспонатом был скелет его отца. Стиль Микаэлы был скорее литературным, чем академическим, – печальная история Миника и полуденная жара вдруг наполнили душу ощущением тщетности всех моих стараний.

В конце концов, когда стало ясно, что без усилий найти твои записные книжки не удастся, я стал думать, что ты мог спрятать их не дома, а в расселинах скал, как та группа по спасению редких книг, которая во время войны закапывала их в землю вокруг одной из вильнюсских библиотек. Как все записи свидетелей, захороненные под половицами домов в Варшаве, Лодзи, Кракове. Я даже собрался было производить раскопки в твоем саду на маленьких участочках земли в каменистой почве вокруг дома. Я уже представлял себе, как в ходе поисков разрушаю стены.

Но ошибка моя состояла именно в том, что я искал то, что было спрятано.

Стоя на крыльце, я смотрел вниз – на гавань, казавшуюся отсюда такой далекой, что ее очертания лишь угадывались в разноцветной мозаике, как будто кто-то перевернул тележку с разными вещами и они в беспорядке рассыпались по берегу залива.

На вершине утеса носом к морю стояла лодка с облупившейся краской. Казалось, она в любой момент готова отправиться в плавание по воздуху. Чтобы втащить ее на тот утес, должно быть, понадобились усилия не меньше дюжины сильных мужчин с мулами.

Утро выдалось чудесное. Легкий ветерок разгонял жару. Некоторое время я так и стоял на крыльце, потом вошел в дом.

Лучи яркого света, пробивавшиеся из дырочек по краям ставен, пересекали комнату наискосок. Вдруг мурашками по коже пробежал страх – в полумраке у противоположной стены я увидел силуэт обнаженной женщины, тело которой прикрывали только спадавшие локонами волосы. Я пристально уставился на нее и смотрел до тех пор, пока не понял, что это резная деревянная фигура, украшавшая нос корабля, непропорциональная, такая большая, что, казалось, сам корабль потерпел крушение, врезавшись в стену.

Я вышел из дома и распахнул ставни на двух окнах, потом снова вошел через широкий дверной проем. В воздухе светлячками плясали пылинки. Кое-что из мебели было накрыто простынями, эти предметы казались снежными сугробами, до жути неестественными в такую жару.

Большую прихожую, как палубу корабля, по периметру окружали просто сбитые перила. Оттуда была видна расположенная ниже гостиная. Все пространство стен от перил до потолка занимали провисающие, перегруженные книжные полки. Позже я обнаружил, что за этим своеобразным балконом расположен твой кабинет, угнездившийся в уголке под самой крышей. Он тоже был набит книгами. На полу стоял торшер, сделанный из ветки дерева и накрытый бумажным абажуром, покачивался гамак, шезлонг провис под тяжестью наваленных книг, из окна в форме иллюминатора виднелся сад, раскинувшийся внизу, и далекие волны. Стены украшали картины атмосферных явлений, особенно мне понравилось одно старое изображение ложной луны. На письменном столе лежали разные камни, масляный компас, карманные часы с выгравированным на крышке изображением морского чудовища и блюдо с коллекцией самых невероятных пуговиц – в форме животных и фруктов, золотые форменные пуговицы моряков, украшенные якорями, пуговицы из серебра, стекла, перламутра, дерева, кости.

На самом деле дом был больше, чем казалось снаружи, задний его фасад почти доходил до холма. Комнаты были полны сокровищ. Изящно украшенных старинных барометров. Морских карт ветров, приливов и отливов, корабельных колоколов. Нескольких глобусов, один из которых был черного цвета, как грифельная доска; на нем специально не было ничего нарисовано, чтобы ученик мог его использовать как контурную карту, нанося на него мелом очертания стран и материков. На стенах висело несколько скульптурных головок, одна из которых изображала ангела, изъеденного солью дерева, в форме женщины – одной рукой она прикрывала грудь, свежий морской ветер трепал ее спутанные волосы.

Дом был как сцементированная обломочная горная порода, сложенная из кусочков дорогих сердцу мелочей. Все они были продуты ветрами и обкатаны волнами, все были старыми и странными, ценными по большей части только памятью тех, кто их бережно хранил.