Читать онлайн «Блуждающее время». Страница 36

Глава 29

Отметить спасение Никиты собирались почти все, знающие эту историю. Решили только подождать дня три. Пусть привыкнет. Никита, правда, сначала осерчал: сам перепрятывал себя в огромно-уютном деревянном доме, где хозяйничала Ульяна Черепова, сестра Клима. Ее муж Виктор, хотя и погруженный в свою в работу, одобрил спасение Никиты: он во всем одобрял жену. Ульяна, прежде чем пригласить гостей, предупреждала: перепрятывайся.

«И это понятно, – жаловалась она (пухлая, родная) братцу, отдыхавшему от вина. – Я Никиту полюбила. Это ж надо, куда его зашвырнуло: через тысячелетия – назад к нам. Как такого не полюбить. Он у меня на мою кошку в этом похож: Мурка-то, любит тоже перепрятываться. Знает, мир суров. То собака, то гроза, то смерть. Но у Никиты сложней. Я думаю, Климушка, он от своих мыслей перепрятывается. Они у него, наверное, жуткие для него самого. Как ты считаешь?»

Разговор происходил на другой день после приезда Никиты, на терраске, рядом со вбирающим в себя, зеленеющим, близким, но по-русски хаотическим садом; где-то вдали тявкала собачка, за оградой начинался бесконечный березовый, потом сосновый лес. Никита прятался чуть ли не в дупле (хотя был накормлен). Там, где-то в глубине, он вспоминал свой отроческий сон, приснившийся ему в его эпоху, лет через пятнадцать (по-нашему) после его рождения. В чреве своего сна он видел огромное пространство, покрытое лесами и полями, какие уже давно не существовали в его время, – поэтому такое видение вызвало в нем ужас и восхищение. Больше всего его поразило то, что в те времена (он так и ощутил во сне – древняя, очень древняя эпоха) жили люди.

И эти люди не знали, например, что на свете присутствуют «они», которые возникли потом. Да, эти древние многое, очень многое не знали. К счастью. И зачем они так забавно интересовались всякими машинами, своей глупой идиотской наукой – все это давно забыто, все эти нелепые ненужные игрушки, о которых он чуть-чуть слышал в рассказах о древней истории. Потому что пришли другие знания, основанные на ином, пред которыми все это оказалось пылью.

Вспоминая свои отроческие сны, сны своего времени, Никита здесь, в саду, однако, не плакал даже внутренне, потому что после отрочества наступило такое – он и не хотел вспоминать об этом. Не плакал он и о том, что попал в эту эпоху, которую так явственно увидел во сне, в своем нежном сознании, и в сновидении являлись точно такие же странные деревья, которые перед ним сейчас. Он вообще не умел плакать и не знал, что это. Но он, как и люди древности во все времена, хорошо знал страдание. Только реакция у него была другой – гораздо более страшной, чем слезы или бессильные молитвы.

И Никита был очень благодарен, что его спрятали, но не потому что боялся угроз, даже физической смерти и тому подобного, это было ничто в сравнении с тем, что случалось в его эпоху, – просто ему понравилась сама идея: спрятаться (хотя бы на время).

Черепов на сей раз плохо слушал сестру и вдруг перебил ее:

– Я-то, откровенно говоря, переживаю за Павла. Плохо, когда человек все понимает и все равно идет, пусть хоть трава не расти, пусть хоть пропасть впереди. Значит, какая-то сила его ведет, а не он сам. Если уж идти в пропасть, то в величайшую, немыслимую, а не в ту, куда он идет…

Ульянушка, которая вошла в ситуацию Павла совсем недавно, со слов Черепова, только и ответила:

– Ему за нас надо держаться, за нас всех…Тогда не пропадет.

Хотя было солнечно, тени в саду было достаточно, и деревья, травы и кусты создавали по-своему какой-то странный, хаотический уют, в котором вместе с тем могло возникать самое великое и безумное.

И наконец она сказала:

– Не нужно, Клим. Нам всем надо быть здесь.

Черепов кивнул головой.

– Одно не отрицает другое, – и он посмотрел на это пространство, тайное по своей сути, в котором жил. – Да мы все и так живем где надо. Здесь у нас что ни шаг, то метафизическая пропасть. Один Орлов чего стоит. На то она и Россия…

В это время Павел уже сошел с электрички, направляясь к дому Череповых. Он решил приехать раньше всех, тем более идея была не только в Никите, а просто собраться всем (даже Орлов и Буранов откликнулись) в этом уютно-мистическом, с занырами, доме, в гнезде, где рождались невиданные метафизические грезы и реалии, в котором всегда можно было отдохнуть.

Кроме того, последние дни у него стали сдавать нервы: неожиданно и, в конце концов, ни с того ни с сего. По утрам, когда он просыпался, ему стало казаться, что вот и свершилось: стоит ему только выйти сейчас из квартиры, и он увидит не шумную узнаваемую улицу, полную машин и знакомых лиц, а… глухое селение, деревенскую телегу, дома, где вместо оконных стекол – слюда, и конника в форме опричника времен Ивана Грозного… И кругом лес… Оглянется, а позади не его дом, а чья-то избушка. Что ему тогда делать? За кого его примут? За выходца с того света? За видение, навеянное дьяволом? Кому он сможет что-либо объяснить, даже если его язык будет понятен? Никому… в целом мире… Если только, может быть, где-нибудь в келье, если только его запрячут от греха подальше в монастырь, какой-нибудь прозорливец, страстотерпец и великий молитвенник за всех по-своему поймет его и будет хранить его и молиться за спасение его души. Душа в глубине своей все равно все та же, она вечная, и никакие провалы во времени не касаются ее… А если попадешь черт знает куда, в такую «эпоху» и в какую-нибудь страну, где даже ни одного твоего не то что слова, но и восклицания не поймут?.. Никите-то хорошо, его приняли за слабоумного (пусть благодарит материалиста-врача), стали обучать грамоте, слесарному делу… Значит, с самого начала вел себя правильно, сообразил, чем для него все это может кончиться. А сколько таких по всему миру погибло или заточено – в сумасшедших домах, в камерах спецслужб или секретных институтов? (Не один же Никита во всем миру эдакий)…

Такие грустные думы не переходили, однако ж, в веселую реальность, и когда Павлуша срочно выглядывал из окошка – все было на месте. «Нервы шалят, – укорял он себя. – Но это нормально. У всех бывает. Раз шалят, надо на воздух, на природу». И пока Павел шел родными переулочками к дому Ульянушки, наслаждаясь отключенной тишиной и людьми в глубине тишины, он все-таки решил, что не дай бог попасть в узнаваемую эпоху, даже самую-самую удаленную, ибо уж если рвануть, то или запредельно далеко назад, в страну чудес и истин, в Гиперборею (или, на худой конец, в Атлантиду), или уж в будущее, к Рассвету и конечной Катастрофе, – только в таком случае безумием беспредела оправдан риск. Во всем нужна радикальность.

Наконец, вот и заветное гнездо. И что же Павел увидел, когда вошел в сад? Высоко на дереве, у мощной ветки, собственно говоря, на ней, сидел Никита и как-то восторженно-собачьи улыбался. (Перепрятки закончились).

Недалеко от дерева, на лужайке, за круглым столом сидели в летних креслах Ульяна, Клим и муж Ульяны – Виктор. Они посматривали на Никиту – не без этого.

Павел вошел в самую глубь разговора.

– Какой он из будущего?! – возмущенно возражал Виктор, указывая пальцем на Никиту. – Да он просто псих. Мало ли кто что думает. Я знал одного, так тот динозавром себя считал. На четвереньках от таких дум ползал. Еле спрятали от психиатров. Пожалели.

Ульянушка хохотала; Черепов, однако, зевал.

– В этом доме можно иметь хоть один процент здравого смысла? – продолжал Виктор. – Я человек работящий, обыкновенный ученый, где уж мне до метафизики… Но вы все все-таки на него взгляните?

На ветке Никита действительно кой-кого напоминал, правда, не психа, а некое доисторическое существо, к тому же веселое.

Павла встретили с объятьями. Даже Никита хотел спрыгнуть с ветки, но потом раздумал. Впрочем, несмотря на улыбающийся рот, глаза его по-прежнему были навеки отсутствующие. Тут уже появилась небольшая выпивка, и через полчаса после нежных разговоров и водки у Павла полегчало на душе. Никита то подходил к столу, то уходил, иногда вдруг в водянистых глазах появлялась ласка и он бормотал: «Прятаться пойду…» Никто не возражал. «Ничего с него не возьмешь, – грустно подумал Павел. – Как стена, а что за стеной?.. Да он и сам не знает, сам себя потерял, одни следы остались…»

Когда стемнело (а тьма наступила мистически неожиданно), усталые, все разбрелись по комнатам. Никиту спрятали в малюсеньком закутке, он сам туда тянулся: «чем меньше, тем лучше», – шепелявил.

За один день он пристрастился к одной из кошек, Чернушке, и к маленькой собачонке. Захотел спать с ними вместе на матраце на полу и так и лег почти в обнимку, до сих пор, видимо, почитая этих зверей за доисторических чудищ. И странно-болезненно улыбался во сне, прижимая к щеке добродушную Чернушку. Павла уложили на слишком жаркую постель, к тому же одолевали мысли, и он долго не мог заснуть.

«Если я действительно, несмотря на страх, хочу туда, то Никита отпал, – ворочаясь, думал Павел. – Он не помощник в этом, не индикатор, от него нельзя получить знания, как это сделать по своей воле, целенаправленно использовать провал… Что же делать, где искать, к кому идти… Только не к Безлунному. Он вызывает отвращение у меня сейчас (даже не страх), а самое важное: в главном я ему кардинально не доверяю – определить место, подтолкнуть он всегда, конечно, может, но не в том направлении, что надо, – в самой безнадежной яме и окажешься. Что-то в нем есть сладенькое, хитрое, лисье, обманчиво-жуткое, не хочу… Метафизический упырь… Но если не Безлунный, то кто же?.. Надо искать… Может быть, сынок?.. Я о нем уже изрядно подзабыл… Но почему он? Что за сумасшедшая идея?!. Сначала где он и кто?.. А потом, что он может знать?.. Если, однако, по антилогике судить, то тогда… надежда есть…»