Читать онлайн «Новый Мир ( № 8 2010)». Страница 59

Б. Л. Астауров приехал на конференцию в Горький и выступил 14 мая 1973 года с безэмоциональным, но фактологически строгим докладом о научных достижениях своего учителя. По-моему, нотки осуждения лысенкоизма, поддержанного Сталиным, прозвучали только в моем докладе на этой конференции на следующий день. Борис Львович перед началом заседания, на котором я должен был говорить, очень деликатно справился у меня, буду ли я «бередить старые раны», и, от греха подальше, благоразумно не явился на это заседание, сославшись на встречу с ректором университета.

Но на открытии памятника на могиле Четверикова 15 мая он выступил с речью, в которой упомянул о том, что надгробие, представшее перед собравшимися, когда с него сбросили покрывало, было возведено в значительной степени на средства от пожертвований, собранных мной. Возможно, он и не знал о печальной судьбе первоначальной работы Л. Ф. Кулаковой.

Подготовка издания трудов С. С. Четверикова

Сразу после смерти Четверикова в 1959 году я стал думать о том, что надо собрать все разрозненные публикации Сергея Сергеевича и издать их в виде Полного собрания сочинений.

Подавляющее большинство печатных работ Четверикова было представлено в виде статей. В 1958 году Сергей Сергеевич попросил брата найти в бумагах подготовленный им еще во время, когда он был зрячим, список всех своих публикаций и передать его мне. Таким образом я увидел все источники, в которых мне предстояло искать работы Четверикова, и я принялся методично разыскивать старые публикации и делать копии этих статей. В те годы копировальных машин, того, что в СССР называли собирательным термином ксероксы, в свободном доступе еще не существовало, и мне предстояло в основном заниматься фотографированием статей и их перепечаткой. Часть работ Четвериков подарил мне в виде оригинальных оттисков. В частности, он подарил мне оттиск его дипломной работы о водяном ослике, изданной по поручению его учителя, М. А. Мензбира, на немецком языке. Эту большую статью помогли перевести на русский супруги Никоро (Зоя Софроньевна Никоро в 1930 — 1940-е годы работала вместе с Четвериковым на кафедре в Горьковском университете, а в 1970-е годы была сотрудницей Института цитологии и генетики Сибирского отделения АН СССР в Академгородке).

Я продолжал пополнять свой архив четвериковских публикаций до середины 1960-х годов, когда, как мне казалось, я подготовил исчерпывающий набор его работ. В 1966 году я опубликовал первую, как мне кажется, статью с рассказом о С. С. Четверикове в журнале «Знание — сила», а затем передал в Институт истории естествознания и техники фотокопию выступления Четве­рикова на семинаре в Горьковском университете в 1947 году о роли инбридинга в исследовании темпов эволюции видов. К этому выступлению, содержавшему детальные математические выкладки, у Четверикова в его архиве была приложена тетрадь с этими выкладками, причем своей рукой Сергей Сергеевич сделал в правом верхнем углу страницы приписку: «Доклад, который никогда не будет прочитан, работа, которая никогда не будет напечатана».

Когда составители сборника «Из истории биологии» воспроизвели этот текст Четверикова и дали название моей заметке, предварявшей публикацию, «Неизвестная работа С. С. Четверикова по эволюции» (я никакого названия своей заметке не давал), брат Четверикова, Николай Сергеевич, остался недоволен. Он посчитал, что печатать записи предварительных выкладок к любым докладам нельзя (с чем, разумеется, никто из серьезных историков не согласится, ведь приготовительные записи к докладам иногда яснее ясного доказывают, в каком направлении работала мысль докладчиков). Его поддержал академик Б. Л. Астауров. Он написал длинное письмо директору Института истории естествознания и техники академику Б. М. Кедрову. Речь в нем шла о подготовленной им с соавторами статьи о Н. К. Кольцове, а затем переходила к оценке правомочности публикации, как было сказано, «черновиков» Четверикова и к названию меня в анонсе следующего сборника «учеником С. С. Четверикова».

Астауров при этом писал обо мне вполне благожелательно:

В. Н. Сойфер стремился, по-видимому, вполне искренне способ­ствовать увековечиванию памяти о С. С. Четверикове (в популярных статьях и путем участия в сборе средств на памятник и т. п.). Это все следует поставить ему в заслугу… —

а затем достаточно резко писал как о том, что учеником С. С. Четверикова я, по его мнению, не был, так и о том, что публикация «черновиков» должна рассматриваться как шаг нежелательный.

Копию этого письма Кедрову Астауров прислал мне, сопроводив его такой запиской на бланке Президента ВОГиС:

Москва, 2 января 1972

Дорогой Валерий Николаевич,

К большому своему сожалению, я должен был послать акад. Б. М. Кед­рову вложенное здесь в копии письмо, которое касается и Вас.

Вы можете мне поверить, что удовольствия это мне не доставило, но поступить иначе я не мог. Письмо это послано по согласованию с Н. С. Четве­риковым, считающим необходимым это сделать.

Его знают еще несколько имеющих непосредственное отношение к С. С. Четверикову и изданию сборника «Из истории биологии» лиц. Но широкой огласки я ему не придаю.

Б. Астауров.

В ответ на это письмо 11 февраля 1972 года Астаурову был отправлен ответ из Института истории естествознания и техники:

Глубокоуважаемый Борис Львович,

Доводим до Вашего сведения, что при составлении плана-проспекта предполагаемого сборника по истории развития основных проблем генетики по нашей вине была допущена досадная оплошность, заключающаяся в том, что, указывая В. Н. Сойфера как одного из намечаемых авторов этого сборника, мы назвали его «учеником С. С. Четверикова».

К сожалению, эта фраза ошибочна, и ответственность за нее ложится целиком на нас.

Заверяем Вас, что В. Н. Сойфер не имел к составлению этого плана никакого отношения.

Составитель сборника

кандидат биологических наук       Л.В.Чеснова.

Позже у Бориса Львовича возникло также раздражение в связи с тем, что он обнаружил в «Арифметике наследственности» (или, скорее, как я думаю, ему накляузничал его референт А. О. Гайсинович) слова о том, что Н. П. Ду­бинин — ученик Четверикова. Фразу о том, что Н. П. Дубинин был таким же учеником Четверикова, каким был и Борис Львович, я написал со слов самого Сергея Сергеевича. Однако всю жизнь Дубинин и Астауров испытывали друг к другу  взаимную неприязнь (инициатором неприязни, как я позже понял, был Дубинин), и теперь Астауров стал утверждать, что Дубинин никогда учеником его учителя не был. Желая удержать меня от того, чтобы я давал любые ссылки на Дубинина как ученика Четверикова, Астауров стал писать мне длинные письма. В ответе на одно из таких писем я оборонялся следующим образом:

В автобиографии Четверикова, хранящейся в деле Четверикова в Горьковском государственном университете, он называет Дубинина своим первым учеником. Он пишет (29.1.1945): «В эти годы (с 1921 года) я стал работать по генетике в Институте экспериментальной биологии, где вместе со своими талантливыми учениками (Н. П. Дубининым, Б. Л. Аста­уровым, Н. К. Беляевым, С. М. Гершензоном и др.), из которых большинство является теперь докторами биологических наук и крупными советскими учеными, начал разработку основных процессов видообразования». И далее: «Начатое дело не заглохло. Мои ученики (особенно Н. П. Дубинин, Д. Д. Ромашов, С. М. Гершензон) талантливо продолжают разработку начатой мною проблематики…»

Свидетельством того, как высоко С. С. ценил Дубинина как своего ученика, служит то, что он горячо поддержал его выдвижение в члены-корреспонденты АН СССР в 1946 г., а после того, как ослеп, передал ему свою библиотеку.

Постоянно в беседах со мной С. С. называл Дубинина своим прямым учеником.

(Из письма Астаурову от 8 апреля 1972 г.) 

Сейчас, когда опубликованы многие письма Сергея Сергеевича к разным людям в томе 28 «Научного наследства», стало совершенно определенно, что на протяжении многих лет Четвериков не только мне называл постоянно Дубинина в числе своих питомцев. Когда Астаурова выбрали в члены-корреспонденты АН СССР, Сергей Сергеевич в двух письмах с гордостью писал, что вот раньше у него был один ученик, ставший членом Академии наук СССР, — Дубинин, а теперь их два.

В одном из писем ко мне Астауров сообщил, что договорился с директором Архива АН СССР Левшиным, что архив примет от меня все четвериковские материалы, которые были в моем распоряжении. В этом стремлении его поддержал и Николай Сергеевич Четвериков.