Читать онлайн «Вчера». Страница 35

Я зашел затем в райпотребсоюз, но его кадровичка долго, с явным сомнением, вертела мой свежевыпеченный паспорт, затем вздохнула и попросила принести ещё и свидетельство о рождении. Спасибо, что не сдала в милицию.

Я быстро ушёл, пообещав придти завтра, и бесцельно пошёл по улице. Чувство неудовлетворения и тревоги овладело мной. Стало смеркаться. Какой–то захолустный мужичок усёк мое состояние и, быстро определив, что я не местный, предложил ночлег с обещанием завтра найти мне работу, которой, по его словам, в Ряжске было завались.

В грязную смердючую комнату нас набилось человек восемь и спать пришлось на несвежей соломе вповалку. Я понял, что мужичок промышлял тем, что нелегально сдавал места для ночлега, подлавливая соответствующий контингент в районе вокзала. Полночи я не спал, опасаясь, что утащут мои, какие ни есть, документы.

Утром без всяких разговоров я продрал глаза и побежал на вокзал, взял билет на первый попавшийся поезд в Москву и отчалил в столицу, где рассчитывал на помощь женушки. Пока добирался, подсчитал потери. В Кривом Рогу я имел прекрасный новенький паспорт, трудовую книжку, мог через несколько месяцев добавить к ним аттестат зрелости и приписное свидетельство и жить припеваючи, а затем через год призваться в армию, надеясь попасть в более легкую часть. Теперь же у меня все перспективы рухнули, а паспорт и трудовая имели очень неубедительный вид. Тем более, что возраст уже требовал наличия приписного свидетельства, что я в спешке вообще выпустил из виду. Надежды на то, что ещё раз подфартит с кражей паспортов у молодежи и родится ещё один грузинский юноша, но уже 1942‑го года рождения, честно говоря, было в душе моей мало.

Вечером того же дня мы конспиративно встретились с Нинкой и обсудили ситуацию, обливаясь слезами. Плохой подарок я ей привез к 8‑му Марта, но ничего уже было нельзя изменить. Приходилось всё начинать сначала.

Неделя прошла в поисках комнаты. Я снова объездил знакомые мне станции по Казанскому направлению — Вешняки, Выхино, Косино, Ухтомскую. Наконец, в Ухтомской нашел комнату, Нина показала паспорт со штампом, а я сказал, что выписываюсь с прежнего места жительства. Мои законные истрепанные свидетельство о рождении и свидетельство о браке убедили хозяйку. Однако она потребовала деньги за три месяца вперёд, у Нины такой большой суммы не оказалось, и нас, после двух чудесных ночей, хозяйка грубо выкинула на улицу.

Март начался так, как закончился февраль — поисками очередного жилья. Там же, но в другом краю Ухтомской, нашли ещё одну комнату и таким же макаром заселились и прожили полтора месяца. Нам было интересно вдвоём и в гости никого из–за конспирации не приглашали. Так мы дожили до середины апреля. Решили, что новую попытку легализации предпримем в сентябре, под непрописанные свежие паспорта школьников.

Однажды, часов в одиннадцать, вставши попозже, мы сидели в своей комнатушке и пили чай. Нина взяла несколько дней отгула, и нам было чертовски хорошо. Мы мирно сидели в кухоньке и пили поздний утренний кофеек.

Вдруг, не сговариваясь, взглянули во двор, по которому вилась дорожка до калитки. Там по этой дорожке уверенно шло трое решительных мужиков в сопровождении подобострастно изгибавшейся хозяйки. Мы взглянули друг на друга и поняли, что это конец. Бежать через задние хозяйские комнаты, высадив одно из окон, не имело смысла, далеко не убежишь. Я быстро вынул из кармана пиджака бумажник, в котором было полно компрометирующих документов, и передал Нинке. Она мгновенно врубилась и засунула его по–цыгански в бюстгальтер. Тут и вошли незнакомцы.

— Серба Семён Станиславович? — Для проформы спросил один из них, в то время, как двое других уже по–собачьи рылись в наших вещах.

— А вы разве не знаете, к кому врываетесь? — ответил я.

Позвали хозяйку и её мужа–пенсионера, старого пердуна из несгибаемой партийной гвардии, назвали понятыми. Составили протокол задержания и узаконили подписями понятых.

— Ну пошли, шутник! — скомандовал один, и я, мельком поцеловав похолодевшую Нину, побрёл за удачливыми охотниками.

Оказалось, что их воронок стоял за углом у магазина, чтобы не травмировать соседей, честных тружеников. Меня долго, часа два везли в Москву, пока я не оказался на главной московской губе в Алексеевских казармах. Поместили в одноместную камеру и накормили арестантстким обедом. Ещё помылся в душе и осмотрел фельдшер. Какой–то сержант постриг под нулёвку. Прощай, волюшка вольная!

Через окошко в двери негромко переговариваюсь с соседними камерами, расширяя кругозор и осваиваясь в новой реальности. Оказалось, что в эти же казармы привезли арестованного четыре года назад Берию и посадили в одну из камер в нашем коридоре. В коридоре якобы стоял пулемёт, нацеленный на вход, и дежурило отделение надёжных орлов с погонами не ниже майорских. Вскоре стены камеры обер–палача обили мягким, так как он сильно переживал и бился головой в стену. Во дворе казарм круглосуточно дежурило несколько танков. Жуков знал свое дело…

В камере всё было так же скромно, как в хрестоматийной камере Ильича. Правда, койка в шесть утра поднималась охраной к стене и запиралась на висячий замок до 23‑х, то есть до отбоя. Ходить не разрешалось, только сидеть на табурете. Петь нельзя, читать, если есть что, можно. Но, конечно, сходить на парашу можно. Пройтись по камере, покуда охрана не глядит в глазок, удавалось, так же как и поговорить с соседями через дверной глазок, покуда охранник в дальнем конце коридора.

На следующий день вызвали на первый допрос, для чего повезли куда–то по Москве. Вежливый майор расспрашивал, где я обретался девять месяцев и как мне это удалось. Я искренне поделился с ним соображениями о том, что служить режиму, который не отказался от сталинизма полностью и поклоняется мумиям Ленина и Сталина в мавзолее, аморально, и я осознанно принял решение дезертировать. Как это сделал? Сел на поезд и уехал. Кто помогал? Все помогали, имен, фамилий и званий не помню.

После успешного побега из части уехал на Украину в Одесскую область, осенью кормился тем, что нанимался рыть картошку и прибирать огороды, зиму прожил у одной сердобольной старушенции, название села не помню, бабку звали Марья Степановна. Полтора месяца назад приехал в Москву, разыскал жену, сняли комнату в Ухтомской. Скольких зарезал и ограбил в Одессе, не помню. Есть ли жалобы? Есть. Болит живот, какие–то рези. Есть ли просьбы? Ну да, хочу повидаться с женой. А вообще, теперь думай, скотина. Лет восемь трибунал тебе припаяет точно!..

На следующий день меня посадили в воронок, но отправили не на допрос, а в районную поликлинику около Фрунзенской набережной, кстати, недалеко от дома, где живет Галка Хлопонина, моя давняя знакомая по МГУ и МФИ.

У конвоира с автоматом наизготовку откуда–то взялось в левой руке направление на обследование. Зашли к главврачу, который дал талончики к терапевту и хирургу. Пошли в коридор и заняли очереди, так как больной народ не хотел уступить защитникам Отечества ни пяди земли под очередями.

Терапевт остался доволен состоянием моего здоровья, к хирургу пришлось с часок подождать. Конвоир все время не отводил от меня ствола. Я спросил его, если надумаю сигануть от него, то что? Он ответил, что врежет очередью, не задумываясь. Куда врежешь? Под левую лопатку! Сурьёзный мужик!

Я отпросился в туалет. Окно было едва прикрыто и можно было в принципе рискнуть через него рвануть, но мой вид не позволил бы отбежать и квартала от поликлиники, столичная милиция сразу бы врубилась, что и почём.

Визит к хирургу также закончился ничем. Шов после прошлогоднего аппендицита зарос хорошо, руки–ноги целы и — вперёд!..

Через дня три повезли на второй допрос. Народу в кабинет собралось тьма — полковники да майоры. Мне было лестно такое внимание. Вопросы, в принципе, вертелись на этот раз вокруг мотивации побега. Зачем бежать из непобедимой и легендарной? Я подумал и меня осенило.

— Противно слушать ахинею от интеллигентных с виду офицеров. Все это циничные, сардонические инсинуации типа квазикритических плеоназмов, облыжные денунциации, инспирированные суперневростеническими обскурантами, дискредитирующие меня эвентуальным образом, мимо которых я активно и агрессивно дефилирую, саркастически их пародируя. Сатис!

Я прочитал им в вольном изложении на одном дыхании и очень убежденно наш студенческий «Отченаш», сочиненный мною ещё в загульной комнате общаги в Черёмушках весной 1956‑го. Единственно, опустил заключительное «Аминь! заменив на более интригующее «Сатис!»".

Столько иностранных слов в одну минуту они не слышали отродясь, и это произвело на красное офицерьё сильное впечатление. Один, правда, попытался меня пристыдить, как, мол, тебе не стыдно, комсомолец, небось… Другие посмотрели на него, как на кретина, а он таковым, чувствовалось, действительно был. Я ответил, что офицерам ещё от позапрошлогодних подвигов в Венгрии надо отмываться и отмываться, а потом нотации читать. На том и завершился второй и, как потом оказалось, последний допрос.