Читать онлайн «Новый мир. № 9, 2003». Страница 71

Сравнительно поздний перевод романа, впервые увидевшего свет еще в 1985 году, не является запоздалым сразу по двум причинам. Во-первых, многие (в том числе более «своевременные») переводы книг Филипа Дика делались порою на скорую руку, в расчете на быстрый коммерческий успех, и зачастую попросту искажали представление об уровне литературных притязаний автора, ставили его романы и повести в один ряд с поделками ремесленников от литературы. Всего этого в «Свободном радио…» переводчикам, по счастью, удалось избежать. Во-вторых, роман достаточно неожиданно обрел в последние годы и даже месяцы особую актуальность в связи с новой расстановкой сил в мире «после одиннадцатого сентября». Что же — Филип Дик снова оказался в привычной роли провидца? Отчасти так оно и есть, хотя, как это всегда с ним случалось и прежде, писатель в своем последнем романе пытался не более и не менее как оправдать и объяснить некоторые подлинные происшествия, случившиеся с ним в 70-е годы. Реальное здесь, как водится, граничит и неразрывно переплетается с совершенно невозможным и легендарным. С одной стороны, в последние годы жизни писатель во многих интервью говорил о собственном визионерском опыте, о ментальных контактах с неким сверхразумом, вероятно, имеющим внеземное происхождение и призванным избавить мир от угроз и опасностей современной цивилизации. С другой стороны, мистические подробности соседствовали с инвективами в адрес американских спецслужб эпохи президентства Никсона, якобы дважды санкционировавших обыски со взломом в доме писателя, прибегавших к тактике прямого запугивания.

Автобиографические обстоятельства и подробности в романе Дика поделены поровну между двумя героями. Один из них, продавец пластинок в музыкальном магазине Николас Брейди, чувствует свою связанность с неким ВАЛИСом, внеземным сознанием, призванным противостоять несвободе политического режима, навязанного стране президентом по имени Феррис Ф. Фримонт. Другой (родился в 1928 году, анкетные данные совпадают с авторскими!) в молодости покинул из-за антимилитаристских убеждений университет и поступил продавцом в книжную лавку, где проводит время за чтением Пруста, Кафки и Джойса. Его зовут, разумеется, Филип Дик, и, как легко догадаться, он становится известным писателем-фантастом. Филип-персонаж пытается разобраться в сути событий, происходящих в стране и в жизни его друга Николаса, обвиненного в связях с подпольной прокоммунистической организацией под названием Арампров. Под влиянием происходящего Филип (как, впрочем, и его тезка-прототип) приходит к полному переосмыслению предназначения так называемой фантастической литературы. Поначалу Филип пытается отделаться от настойчивых просьб приятеля о помощи стандартными отговорками: «Я пишу фантастику. Вымысел». Однако постепенно приходит прозрение, Филип понимает, что вымысел в литературе плодотворен только в том случае, когда он реальнее самой реальности, служит средством для обнажения и объяснения скрытых ее законов, нередко прячущихся под маской невозможного, иррационального. Зримым итогом усилий Дика-персонажа служит роман Дика-автора, так и не сумевшего добиться публикации «Свободного радио…». Слишком прозрачными были в романе многие аллегории и намеки на реалии никсоновской эпохи. Литератор-фантаст в романе расстается с амплуа стороннего наблюдателя и аналитика: автора лихо закрученных боевиков, рассчитанных на симпатии массового читателя, либо сценариев глобального развития цивилизации, захватывающих воображение горстки интеллектуалов. Фил изъясняется прямо и недвусмысленно: «Когда ФФФ был избран президентом… мы все стали пленниками, нас содержат в огромной тюрьме, где стенами служат Канада, Мексика и два океана». Никакая, пусть даже самая благая, социальная стратегия, политическая доктрина не может пропагандироваться как единственно возможная, лишенная альтернативы. В противном случае неизбежна несвобода, а там недалеко и до появления карательных организаций вроде той, которая описана в романе Дика под названием «Друзья американского народа». «Друзья народа» заняты не чем иным, как поисками врагов этого самого народа, они поощряют доносительство, устраивают провокации, сталкивают лбами друзей и родных на почве поисков тайных террористов. «Принимаю ли я наркотики? Есть ли у меня внебрачные сыновья-негры, которые пишут научную фантастику? Являюсь ли я Богом, а также главой коммунистической партии?» — примерно такие вопросы содержатся в анкете, предъявленной Филипу «друзьями народа». В конечном счете Дик-персонаж приходит к выводу о том, что в стране возникает «полнокровная, зрелая мания о чудовищной конспиративной организации… безусловно враждебной всему обществу». Некоторым сюжетным находкам автора романа могли бы позавидовать многие «черные» пиарщики эпохи антиглобализма и клонирования. Только в последние годы становится понятно, что высокие технологии позволяют нейтрализовать инакомыслие и инакомыслящих помимо прямого насилия. А между тем вот что слышит Дик-персонаж в ответ на собственные бескомпромиссные декларации о чести и писательском долге: «Мы сохраним вам жизнь, Фил. И будем выпускать под вашим именем книги нашего собственного сочинения… Ваши книги будут выходить одна за другой… и постепенно ваши взгляды придут в соответствие с официальными».

Может быть, «Свободное радио…» и не принадлежит к разряду шедевров, но закономерности развития американской (да, впрочем, и не только американской) фантастической литературы проступают в романе весьма отчетливо, как, впрочем, и многие бытовые подробности и политические реалии 1990-х и 2000-х, предсказанные Филипом Диком за много лет до наступления третьего тысячелетия.

Духовный опыт Артура Кёстлера (1905–1983) имеет двоякую ценность: в части увлечения заблуждениями века и в части их преодоления.

Жажда абсолюта, — по словам Кёстлера, «стигмат, отметивший тех, кто не способен довольствоваться ограниченным „здесь и сейчас“», — в прежние времена приводившая к Богу, с упадком религиозности стала находить себе иные объекты, в пределах посюстороннего горизонта. Для Кёстлера такими подменами стали последовательно сионизм и коммунизм.

Молодой, подающий надежды журналист, «мальчик из хорошей семьи», отправился в Палестину и вступил в сельскохозяйственный кооператив, чтобы обрабатывать землю, с плугом в одной руке и мечом в другой, как в эпоху Ездры (этот опыт отражен в романе «Воры в ночи», который не мешало бы перевести на русский язык). Стоит заметить, что земля, о которой идет речь (долина Изреель, в библейские времена самая плодородная из земель Палестины), оставалась невозделанной в продолжение полутора тысяч лет и в результате стала сухой и каменистой. Все, таким образом, приходилось начинать заново в условиях, как пишет автор, «героической нищеты и жестокой борьбы на грани человеческих возможностей». Впрочем, личное его участие в этой эпопее оказалось относительно кратковременным.

Интересно, чтó стало причиною разочарования Кёстлера в сионизме: «Я приехал в Палестину юным энтузиастом, поддавшимся романтическим побуждениям, но вместо утопии обнаружил реальность весьма, надо сказать, сложную — и привлекательную, и отталкивающую; но постепенно отталкивание стало сильнее, и причиной тому был еврейский язык — устаревшее, окаменевшее наречие, давно переставшее развиваться, заброшенное самими евреями задолго до нашей эры — во времена Христа они говорили по-арамейски, — а теперь насильственно возрождавшееся. Архаическая структура и древний словарь совершенно не годились для выражения современной мысли, для передачи оттенков чувств и смыслов, важных человеку XX века». Как известно, возможна и совсем другая точка зрения на иврит.

Русскому читателю должно быть особенно интересно у Кёстлера все то, что касается коммунизма и СССР.

Путь к коммунизму для интеллектуалов, подобных Кёстлеру, пролегал через теоретическую литературу: «Едва я дочитал „Людвига Фейербаха“ Энгельса и „Государство и революция“ Ленина, как в голове у меня что-то щелкнуло и произошел интеллектуальный взрыв». И у нас многие из тех, кто принадлежит к старшим поколениям и рано приобщился к философской литературе, могут подтвердить эффект, произведенный на их неокрепшие умы по крайней мере первой из упомянутых работ; с той, однако, поправкой, что у нас практически не было соперничающих течений мысли.

Равным образом знакомо старшим поколениям парадоксальное — ибо плохо вяжущееся со свойственным марксизму культом теоретической мысли — стремление к опрощению и «сближению с народом». Кёстлер пишет об этом так: «Достаточно просто объяснить, как человек моего склада характера и судьбы приходит к коммунизму; гораздо труднее передать то особое состояние духа, которое побуждает молодого человека двадцати шести лет стыдиться своего пребывания в университете, проклинать бойкость своего ума и изощренность речи, постоянно бичевать себя за приобретенные культурные привычки и вкусы и мечтать об интеллектуальной кастрации. Если б эти вкусы и привычки можно было бы удалить как опухоль, я бы с радостью лег под нож…» Интеллектуал под таким углом зрения есть существо с какой-то гнильцой, тогда как пролетарии — сплошь крепкие добрые люди, умственно более здоровые и цельные.