Читать онлайн «Новый Мир ( № 11 2012)». Страница 76

Впрочем, вернемся к главному герою книги. В период обучения в Финансово-экономическом институте и сразу же после его окончания Маневич попадает в круг молодых людей, которые пытались освоить азы современной мировой экономической науки и с их помощью осмыслить происходящее в народном хозяйстве СССР (что происходит нечто неладное, понимали все — руководство СССР надеялось спасти положение с помощью «укрепления трудовой дисциплины» или, в лучшем случае, с помощью невинных паллиативов вроде «бригадного подряда», изобретенного будущим участником демократического движения Н. И.Травкиным). Молодые люди — компания Анатолия Чубайса, которая вскоре объединяется с москвичами, Егором Гайдаром и его командой, — довольно быстро приходят к выводу о необходимости перехода к рынку и частной собственности. То есть — к капитализму. Причем это не сопровождается никаким политическим диссидентством: на практическом уровне юноши придерживаются вполне конформистских установок — занимаются комсомольской работой, вступают в КПСС (этого Маневич сделать не успел, но заявление как будто подал). Самореализовываться все явно собирались внутри системы.

Но почему им приходилось осваивать все почти с нуля? Чему учили их в Финансово-экономическом, Инженерно-экономическом институтах, на экономическом факультете ЛГУ? На сей счет у меня (закончившего Фин-эк несколькими годами позже) есть и собственные воспоминания. На практике главным источником, из которого студенты изначально черпали представление о сути рыночной экономики, был «Капитал» Маркса (формально его изучали все студенты СССР, даже, к примеру, медики, но экономисты эти тома и в самом деле читали). При переходе от «политэкономии капитализма» (основное содержание курса составлял именно «Капитал» и сопутствующие тексты) к «политэкономии социализма» поражал контраст между четкостью Марксовой конструкции и аморфными и бессвязными словесными сплетениями второго курса. Отдельные предметы, относящиеся к экономической практике, были, конечно же, вполне осмысленными (от бухучета до математической статистики и основ социологии), но это лишь в ограниченной степени относилось к профилирующему предмету, на промышленно-экономическом факультете (где учился и Маневич) именовавшемуся «анализ хозяйственной деятельности предприятия»: это было нагромождение сложнейших формул, которые надо было заучивать наизусть. Эти формулы представляли собой отчаянную попытку описать реальность, ускользавшую от советских экономистов-теоретиков.

В сущности, анализ деятельности отдельного предприятия в СССР не имел особого смысла: вся экономика воспринималась как один большой завод с единым отделом сбыта (Внешторгом), со множеством цехов и подразделений. Такой она должна была быть, и вся советская экономическая наука изучала это долженствующее состояние народного хозяйства. Как справедливо пишет Усыскин, «существовало убеждение, что все наличные проблемы в работе предприятий и отраслей… могут быть сняты путем улучшения технологии работы Госплана и других планирующих ведомств… Идеалом советской экономики был такой волшебный суперкомпьютер, управляющий всем и вся и обеспечивающий оптимальность за счет идеальности заложенных в него алгоритмов». Для этой идеологии не существовало «живых людей с их психологическими особенностями, предпочтениями, свободой выбора». Заметим, что противоположности сходятся. Для радикального, либертариански ориентированного монетаризма точно так же характерно презрение ко всякому изучению социальной психологии и культурной антропологии: предполагается, что люди всегда и везде действуют одинаково, только исходя не из велений мудрого Плана, а из собственных рационально осознанных экономических интересов.

О современной рыночной экономике и о современной экономической теории Маневич и его друзья узнавали понаслышке. Какие там «чикагские мальчики» — провинциальные самоучки. Однако, поскольку до теоретических азов приходилось добираться своим умом, они глубже откладывались в сознании (в области литературы и искусства сходные процессы имели место двумя десятилетиями раньше, в 1950 — 1960-е годы). Едва ли можно говорить о какой-то общей идеологии: из этого круга вышли и дирижист Глазьев, и либертарианец Илларионов (оба, кстати, стали врагами Гайдара и Чубайса). Скорее — общая область интеллектуальных интересов.

И кажется, эти «мальчики» были, как ни смешно, самыми квалифицированными экономистами СССР. Во всяком случае, они понимали больше, чем академики Абалкин, Львов, Аганбегян и проч., которые сняли с директоров предприятий административную ответственность, не наделив их ответственностью экономической, и за два года привели народное хозяйство в состояние свободного падения.

Самое главное, что эти «думающие мальчики» вообще были. И это вызывает грустные мысли сейчас. «Новый застой» 2004 — 2011 годов был, не в пример началу 1980-х, и застоем интеллектуальным. Никакие умные юноши и девушки, мужи и жены не обсуждали регулярно проблемы институциональных реформ, хотя никаких помех в этом не было. Это очень скверный для новой России симптом.

Но вот гайдаровско-чубайсовская команда оказалась призвана историей. Что удалось им сделать, каковы их заслуги? Усыскин ставит вопросы, которых от автора заказной биографии одного из членов команды не ожидаешь. Была ли необходимость в столь трудно давшихся реформах — ведь на Украине или в Казахстане их не было, а результат на сей день вполне сопоставим с российским?

Думается, на этот вопрос можно дать такой ответ: реформы Гайдара — Чубайса сыграли важнейшую роль скорее не в экономической, а в политической сфере. Прежде всего это относится к одномоментному освобождению цен: возможно, вместе с пресловутым «беловежским сговором» оно позволило спасти единство России хотя бы в нынешних границах. Разом потеряли смысл всеобразные «купоны» и карточки сугубо местного действия, вводившиеся в каждой области. Власть оказалась у того, кто печатает деньги. Аналогия сугубо медицинская: ампутация утративших управление членов и восстановление кровообращения. За эти две непопулярные меры страна — будем надеяться! — не забудет Бориса Николаевича и Егора Тимуровича и многое им простит. Что же до приватизации, в которой, собственно, и участвовал Маневич, то Усыскин сохранил для потомства более чем самокритичные высказывания А. Б. Чубайса о ваучерах, об инвестиционных фондах (в биографии Анатолия Борисовича, написанной Л. Млечиным, ничего подобного не сыщешь!), но конечный итог рассуждений таков: вопрос состоял в том, «оставить приватизацию неуправлямой или придать ей хоть какое-то легитимное русло». Похоже на слова Александра II про крепостное право, не правда ли? И факт налицо: там, где приватизация шла стихийно, как на той же Украине, падение экономики в 1990-е годы было глубже, рост в 2000-е начался с более низкой базы.

Но что произошло дальше? На страницах усыскинской книги Чубайс говорит о трех задачах, стоявших перед страной: о переходе от плана к рынку, от авторитаризма к демократии и от имперского государства к национальному. О последней задаче, самой трудной, здесь говорить не будем, тем паче что и у самого Анатолия Борисовича здесь нет ясности (вспомним его высказывания про «либеральную империю»). А вот демократия… Здесь, пожалуй, есть что сказать.

С самого начала демократизация власти и реформирование экономики вступили в конфликт друг с другом. Кто помнит Ленсовет 1990 года — огромный (450 человек!), переполненный экзальтированными личностями, совершенно недееспособный орган, в условиях жесточайшего кризиса месяц обсуждавший вопросы регламента (все это транслировалось по телевидению!), так и не сумевший избрать председателя и в конце концов призвавший на царство Собчака, чтобы немедленно начать с ним войну не на жизнь, а на смерть? На федеральном уровне все было еще драматичнее. Перед реформаторами стоял выбор: сделав минимум возможного, уступить место левым или пытаться всеми правдами и неправдами оставаться в правительстве, продолжая реформы. Был избран второй путь. В результате и политическая система стала эволюционировать в сторону авторитаризма, и сущность реформ выхолащивалась. Так, приватизация свелась к «залоговым аукционам», то есть раздаче госсобственности частным компаниям и лицам в обмен на политическую лояльность. В конце концов механизм, позволяющий «замылить глаза» избирателю, был найден — это была партия «Единство» (будущая «Единая Россия») и лично В. В. Путин, товарищ реформаторов по петербургской мэрии, соратник Собчака. Результат был сперва впечатляющ: в 2000 — 2003 годах удалось осуществить чуть ли не все реформаторские проекты, лежавшие при Ельцине под сукном. Вслед за чем полуавторитарная система стала работать сама на себя, быстро превращаясь в авторитарную, а процесс «разгосударствления» экономики так же стремительно двинулся в обратную сторону.