Читать онлайн «Новый Мир ( № 7 2013)». Страница 57

Самым трудным периодом в жизни мясокомбинатовского оркестра была первая половина августа, потому что во второй он открывал ежегодный праздник города на стадионе. На центральных скамейках сидел обком, могли также притащить какого-нибудь летчика-космонавта из Москвы, разные передовики с комбайнового завода, хлопкового комбината, доярки-героини, ну, очередные комсомольцы в униформе студенческих отрядов, голосистые пионеры со своими речевками , ветераны с медалями, и перед всеми ними первым маршировал оркестр мясокомбината. Они обходили трижды 800-метровый стадион, а концовку марша доигрывали, став лицом к обкому и почетным гостям. Для этого нужно было тренироваться, времени, как обычно, мало, дирижеры менялись, оркестрантов всегда не хватало. Пенсионеров Мишу и Колю заманивали мясопродуктами, выпивкой, одномесячной зарплатой кладовщика и почетной грамотой мясокомбинатовского профсоюза. Студент пахал за маму. Остальных — тех, кто трудился на мясокомбинате, — освобождали на этот период от работы. Тренировались на колхозном поле, которое подходило вплотную к территории комбината. В августе пшеничную или ржаную стерню оркестр вытаптывал за две недели репетиций, словно табун лошадей. Оркестр ходил от центральных ворот комбината к шоссе, на территории проводить репетиции было невозможно, поскольку партии скота приходили бесперебойно, и вся небольшая заасфальтированная площадь перед зданием дирекции всегда была заполнена машинами, которые подъезжали к бойне, и машинами, которые вывозили готовую продукцию. o:p/

Перед главными воротами комбината несколько грузовиков постоянно ждали разрешения въехать. И собиралось, может, с полдесятка. Водители открывали двери и окна — август, а привезенные коровы в кузовах машин смотрели большими глазами то на металлические ворота пропускного пункта, то на духовой оркестр, который в полном составе выстроился для репетиции на свежескошенном поле. Те водители, которые первый раз привозили скот, ошибочно считали, что это так мясокомбинат встречает коров, но более опытные разочаровывали их, объясняя, что так, мол, и так. o:p/

Дирижер держал под мышкой ноты, мокрые от пота, и кричал на худого студента-басиста, который никак не мог нацепить на себя огромную трубу. Наконец все выстроились и прошлись в сторону шоссе и назад. В последнем ряду два пенсионера Миша и Коля и этот молокосос-басист плелись, не придерживаясь никаких правил марширования. Пенсионеры тяжело дышали и смотрели на коров, которые выставили свои мокрые морды на деревянные борта грузовиков и, обслюнивая эти борта, сочувственно сопровождали последний ряд духового оркестра своей коровьей песней. Когда оркестр подходил почти к самым въездным воротам мясокомбината, дирижер что-то кричал оркестрантам, а также махал рукой водителю первого грузовика, потому что контролеру Михаилу Ивановичу не хотелось самому выходить из прохладной будки. Тогда водитель хлопал дверью, заводил мотор — и три первые коровы в кузове его грузовика въезжали на территорию комбината. Последнее, что они видели перед бойней с высоты кузова, — был оркестр, который готовился снова идти с маршем к шоссе. o:p/

Оркестранты сплевывали августовскую пыль и протирали мундштуки. Они ждали, когда дирижер даст команду правой рукой, чтобы жадно впиться распухшими губами в мундштуки своих труб, — и оркестр снова нес музыку над собой, проходя мимо других грузовиков, которые ожидали своей очереди, снова плелись сзади пенсионеры и молокосос, снова что-то кричал дирижер, и следующая машина, заведясь, въезжала в ворота комбината, в который раз накрывая пылью усталых музыкантов. o:p/

На трех грузовиках, которые ждали команды дирижера, а точнее — знака от Михаила Ивановича из будки для въезда на комбинат, несколько коров начали реветь душераздирающим ревом, предсмертным животным выхрипом. То ли их растравил оркестр, то ли они слышали, как, упираясь, ревели их сестры, которых мясники уже тащили и толкали на бойню, но нервозность коров на грузовиках доводила до бешенства: они били рогами друг друга, мычали, терлись об борта от безысходности. В это время оркестр возвращался от шоссе с триумфальным маршем Джузеппе Верди из оперы «Аида», и дирижер дирижировал, а коровы ревели, трубили в свои коровьи глотки, широко вбирая ноздрями воздух так же, как оркестранты дули в свои трубы, надрывая легкие. o:p/

Пенсионер Миша сидел на своем барабане и смотрел, как оркестр сопровождает все три грузовика, им Михаил Иванович дал из будки команду, которую продублировал дирижер, от жары тоже похожий на ударенную обухом корову. o:p/

Миша сидел и думал, что, наверное, уйдет из этого оркестра, шабашкой на похоронах можно тоже заработать, да и здесь можно было бы остаться, но эти августовские репетиции его зае… o:p/

За последним грузовиком в ворота входил оркестр, играя до одури свой идиотский марш. o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Песня бомжихи o:p/

o:p   /o:p

На Театральной площади пела бомжиха. Изо рта у нее несло, как из туалетов общих вагонов поезда Трускавец — Харьков, который на несколько минут останавливается на железнодорожной станции Тернополь. o:p/

Бомжиха с баяном пела оперные арии, сидя на стуле, в ногах примадонны лежали рыжая сука и мужская фуражка, наполовину наполненная гривнами. Голос порывами ветра заносило в театр, в бар «Коза» и гостиницу «Украина», но ресторан «Ретро» и сгорбленный Шевченко, печально смотревший на официанток и алкогольные напитки за стеклом, должны были настороженно прислушиваться. o:p/

В сердце города бомжиха пела сердцем, разрывая мехи баяна, притоптывая тапками, перевязанными белыми шнурками. Она хваталась за высокие ноты, как гимнаст за перекладину, и крутила своим голосом фигуры высшего пилотажа. Разрывала себя и свое сердце, а сердце рыжей суки тоже обливалось собачьей кровью, потому что ее хозяйка никогда не выйдет на сцену, как Сьюзен Бойл. o:p/

Бомжиха гладит суку по голове, а та с собачьей верностью греет ей ноги своим телом. o:p/

Группки тернопольских неформалов пили пиво и плевали на асфальт. На площади разгонялись и тормозили велосипедисты, ставили дыбом свои машины, задирая переднее колесо, весело комментировали свои падения. o:p/

Опера на свежем воздухе, ужин на обочине, вокзал как жизнь и смерть. o:p/

Составы, которые опаздывают на пять минут, и нумерация с хвоста поезда, зэки, которых переправляют по этапу, новобранцы, которые ждут казатинский поезд, менты, которые патрулируют станцию, проститутки, которые работают на выходе, кассирши с пятиминутным техническим перерывом, кассы для международных направлений и випов, залы ожидания, буфеты, туалеты с работницами, которые отрывают, по желанию клиента, куцые листки бумаги, запахи и звуки, заполняющие вокзал, музыка, которая шляется между таксистами, обменными пунктами, торговцами сигаретами, поштучно и оптом, продавцами яблок и слив, подсолнуховых семечек, закарпатскими цыганами, которые стали табором в привокзальном скверике, прося милостыню и гадая на картах, — а поезда приходят и отходят, а пассажиры покупают билеты и ждут своих рейсов, а диспетчеры кричат в радио про пути, про пассажирские и товарняки, а путейцы постукивают по колесам и подсвечивают своими фонарями мои слова. o:p/

Бомжиху захватит ночь, и рыжая сука покорно поплетется за ней в направлении вокзала. Где-то там они ночуют и там прячут свою музыку, где-то там я еще вылавливаю их тени из подгоревшего осеннего воздуха, зная, что в мой нью-йоркский самолет эта музыка и город попадут, не замеченные таможенниками, во фразе вечной свободы: «Чувак, вруби свою музыку громче, если можешь…». o:p/

o:p   /o:p

Перевод с украинского Завена Баблояна o:p/

o:p   /o:p

o:p   /o:p

Баблоян Завен Робертович родился в 1971 году в Москве. Переводчик с английского (психоанализ и философия) и украинского (современная проза) языков. Живет в Харькове. o:p/

<![if !supportFootnotes]>

<![endif]>

<![if !supportFootnotes]>[1]<![endif]> «Хоругвь» — художественное объединение, возникшее в Тернополе в 80-х годах ХХ в.

o:p   /o:p

Гальцева Рената Александровна — философ, культуролог, публицист; старший научный сотрудник ИНИОН РАН; автор книг «Утопия в русской философской мысли конца XIX — начала XX века» (1990), «Знаки эпохи. Философская полемика» (2008),  «К портретам русских мыслителей» (2012) (в соавторстве с И. Б. Роднянской) и многочисленных статей на культурологические темы. Постоянный автор «Нового мира». Живет в Москве.

Но боюсь: среди сражений

Ты утратишь навсегда

Скромность робкую движений,

Прелесть неги и стыда!