Читать онлайн «Новый Мир ( № 4 2013)». Страница 88

Вдруг чудовище <...> перевалилось через край цилиндра и упало в яму, шлепнувшись, точно большой тюк кожи. Я услыхал своеобразный глухой звук, и вслед за первым чудовищем в темном отверстии показалось второе...» [38] .

Уэллс (биолог и ученик Гексли) явно описывает спрута, причем спрута, вооруженного новейшими истребительными технологиями, — первое действие пришельцев состоит в том, что они тут же, не успев как следует выбраться наружу, сжигают мирную делегацию встречающих при помощи теплового луча. К тому же они, следуя традиции, заложенной еще Виктором Гюго, не кусают свою жертву (как это делают настоящие спруты — зачем им иначе роговой клюв?), а высасывают заживо.

«Нам может показаться странным, что у марсиан совершенно не оказалось никаких признаков сложного пищеварительного аппарата <...> Они состояли из одной только головы. У них не было внутренностей. Они не ели, не переваривали пищу. Вместо этого они брали свежую живую кровь других организмов и впрыскивали ее себе в вены. <...> Чувство отвращения мешает мне подробно описать то, на что я не мог даже смотреть. Дело в том, что марсиане <...> брали ее непосредственно из жил еще живого существа...» [39] . Кровь — сакральная жидкость и способ питания уэллсовских марсиан — делает их воистину исчадьями ада.

Так — из высокой литературы — тема медленно дрейфует в фантастику.  В 1928 году происходит еще одно знаменательное событие — мистик и визионер, американец Говард Лавкрафт пишет своего Ктулху. Принадлежащий к роду Древних, то ли малый бог, то ли пришелец, он когда-то плавал или ходил по дну, «воздымаясь над нечистой пеной, как корма демонического галеона». Он помимо щупальцев имеет еще и крылья, но, подобно теннисоновскому кракену, он спит (впрочем, видя сны, которые иногда с ним могут разделить люди, обладающие особой чувствительностью). Зеленоватый и покрытый слизью, он покоится в затонувшем городе Р’льех посреди Тихого океана. «При верном положении звезд» Р’льех появится над водой, и Ктулху освободится — подобно опять же теннисоновскому кракену — в конце времен.

В ХХ веке англичане продолжают соперничать с французами: кто измыслит кракеноподобное существо пострашнее. В 1953 году Джон Уиндем выпускает роман «Кракен пробуждается». Самих подводных существ мы не видим, тем не менее они абсолютное зло, уничтожающее сушу и живущих на ней людей. Они, скорее всего, пришельцы, как уэллсовские марсиане, упали в океан из космоса (впрочем, в отличие от уэллсовских марсиан, они скорее представители биологической цивилизации, нежели высокоразвитой технологической, поскольку в качестве оружия используют гигантские полипы). И погибают они, как и марсиане Уэллса, от биологического оружия — разве что у Уэллса его изобрела сама природа, а здесь все-таки «яйцеголовые». А в 1955 году, почти одновременно с Уиндемом, Франсис Карсак пишет «Робинзонов космоса», где не марсиане прибывают к нам, а, наоборот, горстка землян попадает на отдаленную планету. Тут их врагами становятся «гидры», летающие спруты, способные на ограниченно-разумные действия, впрыскивающие ударом жала своей жертве пищеварительные соки. Герои сталкиваются и с «двоюродными братьями» гидр — гигантскими океанскими кальмарами, причем Карсак прямо отсылает нас к Жюлю Верну.

«Последовал новый толчок. <...>

— Гигантские кальмары!

Я похолодел. С самого детства, когда я впервые прочитал „Двадцать тысяч лье под водой”, эти животные наводили на меня панический страх. <...> Смит рассказал, как все произошло. Когда оба винта сразу застопорило, он с Уилкинсом пошел на корму и нагнулся, чтобы узнать, в чем дело. Прямо на него смотрели огромные, чуть светящиеся глаза. Чудовище взмахнуло щупальцами» [40] .

Впрочем, и наши авторы не отстают.

В 1938 году Григорий Адамов в своем романе [41] — несколько подогнанном к тогдашней политической ситуации римейке «20 000 лье под водой» — напускает гигантских осьминогов на членов экипажа подводной лодки «Пионер», исследующих затонувшее судно: «Над ним в венце толстых кожистых канатов, расходившихся во все стороны, висел огромный черный клюв с загнутым острым кончиком. Повыше, за венцом, в глянцевито-коричневой округлой массе сверкали зеленоватым светом два громадных, как чайные блюдца, глаза. Они бесстрастно и неподвижно смотрели в лицо Павлика, и он чувствовал, как под их холодным взглядом леденеет его кровь, немеет тело, цепенеет мозг. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но из горла вырвались одни лишь хриплые, нечленораздельные звуки...» — сцена, в сущности, ничего нового, кроме утверждения о гипнотической силе глаз спрута, нам не сообщающая.

Павлика спасает, не желая того, гигантский кашалот, после чего происходит классическая битва кашалота со спрутом. Вообще «Тайна двух океанов» — типичный образец «приключенческой фантастики» того времени, и этим все сказано (коварный шпион там тоже есть, а как же без него, и мальчик-пионер есть, и рассеянный профессор есть). А в 1962 году, во время оттепели, Лазарь Лагин (тот самый, который «Старик Хоттабыч», и тот самый, который открыл миру братьев Стругацких, вытащив, как гласит легенда, из мусорной корзины «Детгиза» их первую книгу «Страна багровых туч») пишет политический памфлет «Майор Велл Эндью» [42] (1962) — такой «вбоквелл» к «Войне миров», в котором исследует природу коллаборационизма, — для послевоенного времени тема очень значимая. Позже, в 1967-м, эту тему на том же материале подхватывают и сами братья Стругацкие во «Втором нашествии марсиан» (1967). И там и там марсиане остаются как бы за кадром, они здесь не важны. Важны люди, реагирующие на неведомую — или уже ставшую привычной, как бы вошедшую в быт — угрозу.

Однако был еще и «кракен» как таковой («...мы выработали концепцию Кракена — фактор омещанивания, элемент, в присутствии которого люди становятся животными», — пишет Аркадий Стругацкий еще в 1962 году [43] ). Идея эта постепенно трансформируется — при этом Аркадий Стругацкий будет вновь и вновь возвращаться к ней, а Борис Стругацкий вновь и вновь от нее отказываться, вследствие чего написанные Аркадием Стругацким главы неоконченной повести «Дни кракена» лягут в архив и увидят свет только в ХХI веке [44] . Кракен здесь — уже в космическую эру, в эпоху торжества НТР — все то же воплощение мирового зла, холодного разума, не стесненного этическими ограничениями, чуждого всему живому и теплому, даже естественным, казалось бы, инстинктам (он пожирает самку, запущенную к нему в бассейн для спаривания), он так же омерзителен («Это был холодный резкий и в то же время гнилостный запах, как из преисподней, на дне которой кишат сонмища гнусной липкой нежити. Он вызывал в памяти жуткие наивные фантазии Босха и младшего Брейгеля. От него прямо мороз продирал по коже») и так же похож на своих литературных собратьев («Постепенно я начал различать округлый бледно-серый мешок, темный выпуклый глаз и что-то вроде пучка толстых серых шлангов, вяло колыхавшихся на воде, словно водоросли у берега. Спрут лежал поперек бассейна, упираясь в стенку мягким телом. В первую минуту он не поразил меня размерами. Внимание мое привлекли щупальцы. На треть длины их скрывала какая-то дряблая перепонка, а дальше они были толщиной в ногу упитанного человека и к концам утончались и становились похожими на узловатые плети. Эти плети непрерывно двигались, осторожно касаясь противоположной стены, и тут я сообразил, что ширина бассейна составляет почти шестнадцать метров!»). Из дальнейших набросков становится ясно, что для героя повести кракен воплощает холодный разум, не знакомый с «так называемым художественным воздействием на духовную сторону натуры», разум, занятый исключительно накоплением знаний (аргумент в модном тогда споре между «физиками» и «лириками», естественно, в пользу «лириков»). И этот разум опасен («Их не беспокоит тоска по несбыточному, они философски принимают смерть, и они при всем том способны уловить возможную угрозу сверху — наблюдая батискафы и ощущая удары атомных бомб. И возможно, они воспротивятся вторжению человека, и будут правы...»). Кончается все тем, что герой в полемике с кракеном и самим собой (скорее с самим собой) берет багор, привязывает к концу обнаженный самурайский меч и со всего размаха втыкает острие между глаз чудовища. То есть расправляется с ним по Виктору Гюго (согласно «Труженикам моря» это единственный способ разделаться с кракеном). Интересно здесь то, что японист Аркадий Стругацкий впервые сводит здесь европейскую (молодую) и восточную (старую) традиции изображения кракена, цитируя старые японские рукописи: