Читать онлайн «Новый Мир ( № 3 2013)». Страница 72

Ученик Гумилева Ермолаев в предисловии к сборнику статей «Черная легенда» оценивает роман-эссе Чивилихина как «прямой печатный донос» на Гумилева.

Это не совсем так. Чивилихин рассуждает прямолинейно, для него вообще нет понятия «научная школа» — для него в историографии есть борьба патриотов и антипатриотов. Гумилева он, естественно, относит к последним, негодует, неуклюже иронизирует, но все же остается в рамках литературных приличий. А вот историк Аполлон Кузьмин, использовавший роман Чивилихина как инструмент для расправы с Гумилевым, эти приличия уже нарушает. Как признает Сергей Беляков, статья Кузьмина, появившаяся в «Молодой гвардии», — «критика очень грубая, злобная, оскорбительная. Это пощечина, оплеуха, а не рецензия». Тем удивительней следующий пассаж биографа: «Но Кузьмина можно понять. Он был оскорблен как русский историк и просто как русский человек, потому что Гумилев вслед за евразийцами <…> начал искать у „палачей и угнетателей” какие-то добродетели». Да нет же, нельзя понять историка, который оскорбляется той или иной трактовкой истории. Тогда это не историк, а идеолог.

А вот Гумилева, оскорбившегося нападками, понять можно. Странно, что биограф Гумилева находит возможным едва ли не оправдать Аполлона Кузьмина, подавшего сигнал к травле Гумилева, но не находит слов сочувствия для Гумилева, решившего написать в марте 1982 года письмо Р. И. Косолапову, главному редактору журнала «Коммунист». Об этом решении Гумилева биограф рассказывает с какой-то иронией. Ученому поставлены в вину и «зощенковский зачин» («Разрешите обратиться к Вам, хоть я и беспартийный») и обилие цитат из Маркса, Энгельса и даже Брежнева, и демагогические приемы полемики: Гумилев и в самом деле обвинял своих оппонентов в разжигании межнациональной розни. «Перед нами не аргументированный ответ ученого, а какой-то „громокипящий кубок” гнева».

При этом, обильно цитируя письмо, в котором действительно много советской демагогии, биограф пропускает именно те пассажи, которые и являются, на мой взгляд, ответом ученого. Ну, например:

«Непонятно почему А. Кузьмин так пугается термина „симбиоз”. Буквально это значит совместная жизнь, — растолковывает Гумилев. — С XIII по XV век татары жили на Нижней Волге, а границей Руси была Ока, т. е. между ними простиралось огромное малонаселенное пространство. Обе страны подчинялись правительству в Сарае. Все татарские походы на Русь совершались при помощи русских князей для борьбы с их соперниками, а русские сражались в татарских войсках во время гражданской войны в Орде; Ногая убил русский ратник. Короче говоря, в любой междоусобице на обеих сторонах были и татары, и русские. Это и называется симбиозом».

И действительно: описывая те ужасы и то разорение городов, которое учиняли татары, Чивилихин всегда почти «забывает» сообщить про участие в набеге русских князей, что, конечно, меняет суть события. Одно дело — поход завоевателей, другое — междоусобные кровавые распри. И как подчеркивает Гумилев, нельзя мерить сегодняшними мерками жестокость того времени. «Русские тоже грабили».

Разумеется, с теорией Гумилева можно спорить, можно ее полностью отрицать. Но в том-то и дело, что Кузьмин предлагал не спорить с Гумилевым, а осудить его взгляды.

Гумилев же совершенно справедливо писал, что «в научном споре полагается выслушивать оба мнения <…> в противном случае получается травля», и просил опубликовать свой ответ А. Кузьмину и В. Чивилихину.

Просьба осталась без ответа. Редакция «Молодой гвардии» твердо стояла на стороне Чивилихина и Кузьмина, пишет Беляков. Ах, да не сошелся же свет клином на этих редакциях, были и другие. Они что, тоже все поддерживали Чивилихина и жаждали крови Гумилева? «Роман „Память” охотно раскупали читатели и хвалили критики», — пишет Беляков. Боюсь, что биограф, не заставший атмосферу тех лет, не совсем понимает природу этих похвал.

Я очень не люблю, когда преувеличивают степень контроля идеологов из ЦК КПСС за литературой. Я слишком хорошо знаю, что в «Литературной газете» часто мнение критика, которого просили написать о книге, не зная, что именно он напишет, и определяло характер статьи. Но с чивилихинской «Памятью» было иначе: некая сильная рука руководила кампанией в прессе, всякие критические отзывы о романе пресекались, а выходка Кузьмина поддерживалась. Ни Гумилеву, ни его сторонникам не дали ответить. Нигде. Это и называется травлей.

Да и сам биограф, остыв от негодования, называет период с 1982 по 1987 год глухим для Гумилева временем и сетует на отлучение Гумилева от издательств и научных журналов, свершившееся, по его мнению, по вине историков, — и приводит имена ученых, подписавших позорное «Заключение» комиссии Отделения истории АН СССР о работах Л. Н. Гумилева. Странно, что у биографа не возник вопрос: а что, ученые вот так собрались по собственной инициативе, поговорили друг с другом и решили написать о вредности работ Гумилева? Или им сделали предложение, «от которого трудно отказаться»? И почему мнением этих же историков бесцеремонно пренебрегли, когда в 1987 году А. И. Лукьянов, тогда член ЦК КПСС, вмешался в судьбу Гумилева, — опираясь на другое, очень кстати подоспевшее письмо, подписанное, в частности, академиком Лихачевым, — и книги и статьи Гумилева посыпались из печати одна за другой?

Тут бы биографу и бить в фанфары: последние пять лет жизни Гумилева прошли в лучах славы и признания, и умер он на восьмидесятом году жизни, окруженный учениками, и похоронен в Александро-Невской лавре, и похороны были грандиозные, при огромном стечении народа. Однако кончается биография на довольно печальной ноте. Гумилев вышел из интеллектуальной моды, констатирует автор. Хуже того: его идеи оказались опошлены и взяты на вооружение фальшивыми наследниками, вроде Александра Дугина, и политиками, болтающими о евразийстве. Серьезными историками в России он не признан. На Западе — тем более: эпидемия политкорректности не допускает рассуждений об этносах. «Гумилев станет интересен западным ученым только тогда, когда изменится до неузнаваемости сам западный мир», — туманно произносит автор. Это когда? — зададим мы неполиткорректный вопрос. Когда собор Парижской Богоматери станет мечетью, по остроумной догадке Елены Чудиновой? А будут ли тогда ученые?

Что же до нашей собственной страны, то нынешняя ситуация, по мнению Белякова, совершенно опровергает веру Гумилева в спасительное братство с народами Великой степи и актуализирует другие его идеи.

Еще раньше Беляков назвал самой страшной книгой Гумилева, казалось бы, вполне академическую работу «Хунны в Китае». В третьем веке длительная засуха заставила кочевников хунну мигрировать в Китай. Поначалу китайцы обижали мигрантов, а кочевники терпели, но постепенно смелели и наконец восстали, захватили власть в империи, установили свои порядки и стали жестоко истреблять китайцев. Страна пришла в страшный упадок, но поскольку мигранты, ставшие оккупантами, разучились работать — со временем восстали уже уцелевшие китайцы. Кровавый кошмар продолжался два века. «Мультикультурализм» древних правителей Китая, надеявшихся, что в просвещенном государстве уживутся разные этносы, потерпел крах. «Не ждет ли нас судьба Китая времен варварских царств?» — спрашивает Беляков в эпилоге. Очень резонный вопрос.

Существование на одной территории двух и более враждебных этносов Гумилев называл химерной конструкцией. На наших глазах такие конструкции возникают и в нашей стране, и в Европе под аккомпанемент разговоров о терпимости, политкорректности и мультикультурализме. Чем кончится очередная мультикультурная химера? Пользуясь инструментарием Гумилева, ее финал можно предсказать. Финал довольно мрачный, но, как спрашивает Беляков, «станем ли мы ругать врача, который <…> ставит больному диагноз»?

Можно ли избежать подобного финала? А вот это уже зависит от дальновидности политиков, к сожалению, все талдычащих про толерантность и мультикультурализм, вместо того чтобы взглянуть правде в глаза.

Книгу полагается закончить на оптимистической ноте, и автор завершает  ее выразительной цитатой из беседы Гумилева с известным этнологом и близким другом Айдером Куркчи: «Я только узнал, что люди разные, и хотел рассказать, почему между народами были и будут кровавые скандалы. <…> Предмет моей науки довольно строг, хотя и не общепринят; предмет мой — разнообразие».

Беляков делает упор на последней фразе, воспевая этническое разнообразие, противостоящее скуке глобализации. Мне же в приведенной цитате кажется более важным предсказание неизбежности «кровавых скандалов». Светлые умы человечества часто мечтали о времени, «когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся». Нужно большое интеллектуальное мужество, чтобы сказать: «Никогда». Им-то и обладал Лев Гумилев.