Читать онлайн «Заяц с янтарными глазами: скрытое наследие». Страница 62

Дзиро, мой японский дядя, был частью моей жизни столько же лет, что и сам Игги. Мы сидели с ним в его токийской квартире, и он рассказывал о той ранней поре их знакомства. По пятницам они уезжали из города вечером и «проводили выходные в окрестностях Токио — в Хаконэ, Исэ, Киото, Никко, или останавливались в реканах и онсэнах и вкусно ели. У Лео был желтый „Де Сото“ с черным откидным верхом. Оставив багаж в рекане, Лео первым делом спешил заглянуть в местные антикварные лавки с китайскими и японскими вазами, мебелью…» А в будни они обычно встречались после работы. «Он говорил: ‘Давай встретимся в ресторане ‘Сисейдо’, съедим говядину с рисом под соусом карри или крабовые крокеты’. А иногда мы встречались в баре ‘Империала’. А еще он часто устраивал вечеринки у себя дома. После того, как гости поздно ночью расходились, мы пили виски, включали граммофон и слушали оперу».

Их жизнь была выдержана в красках «Кодахрома»: я без труда вижу ту желто-черную, как шершень, машину, поблескивающую на пыльной горной дороге, а на белом фоне розовеет кружок крабового крокета.

Они вместе исследовали Японию, посвящая выходные то харчевне, специализировавшейся на речной форели, то городку на морском побережье, где осенью устраивался мацури — парад-соревнование праздничных красно-золотых плоскодонок. Они вместе ходили на выставки японского искусства в музеях Уэно. И на первые передвижные выставки импрессионизма из европейских музеев, на которые выстраивались очереди от входа до ворот. Они выходили на улицу с выставки Писарро, и Токио казался им похожим на Париж под дождем.

Но ближе всего их совместной жизни была музыка. Во время войны приобрела чрезвычайную популярность Девятая симфония Бетховена. Девятая (в обиходе — Дай-ку) сделалась традиционным произведением, исполнявшимся в конце года, и «Оду к радости» исполнял гигантский хор. В годы оккупации Токийский симфонический оркестр частично спонсировался властями, а программы составлялись в соответствии с просьбами слушателей-солдат. И теперь, в начале 50-х годов, по всей Японии появились региональные оркестры. Школьники, помимо ранца на спине, держали в руках еще и футляр со скрипкой. Начали приезжать с выступлениями иностранные оркестры, и Дзиро с Игги ходили на один концерт за другим, слушали Россини, Вагнера и Брамса. Они вместе смотрели «Риголетто», и Игги вспоминал, что это была та самая первая опера, которую он смотрел вместе с матерью в Вене, во время Первой мировой войны, и что мама плакала, когда опустился занавес.

Итак, это четвертое пристанище нэцке. Это витрина в гостиной в послевоенном Токио, выходящей окнами на клумбу с подстриженными камелиями, и поздним вечером нэцке омываются волнами «Фауста» Гуно, включенного на большую громкость.

Приход американцев означал, что Япония в очередной раз была отдана на разграбление. Эта страна полна привлекательных вещей — парных ваз Сацума, кимоно, лаковых изделий и позолоченных мечей, ширм с пионами, сундуков с бронзовыми ручками. Японские вещи были так дешевы, и их было столько! Первый репортаж в «Ньюсуик» из оккупированной Японии, напечатанный 24 сентября 1945 года, назывался так: «Янки начинают охоту за кимоно и узнают, чего не делают гейши». Такой грубоватый и загадочный заголовок, объединявший сувениры и девушек, подытоживает суть оккупации. В том же году «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью «Моряки с азартом делают покупки». Кроме сувениров, джи-ай почти не на что было тратить деньги, остававшиеся после расходов на сигареты, пиво и девушек.

Успешный апурэ открывал обменную будку на пирсе в Йокогаме и обменивал у первых американских солдат йены на доллары. А еще он скупал и перепродавал американские сигареты. Но третьей и главной составляющей его бизнеса была торговля «дешевыми японскими безделушками вроде бронзовых статуэток Будды. Или латунных подсвечников и курильниц для благовоний, которые ему удалось вынести из разбомбленных районов. В те дни, будучи в новинку иностранцам, эти антикварные вещи расходились быстро, как пресловутые горячие пирожки».

А как можно было узнать, что именно покупать? Всем солдатам «приходилось выслушать целую лекцию на военную тему, например о японском искусстве расстановки цветов в букеты, о воскурениях, браке, одежде, чайной церемонии и о рыбной ловле с бакланами», — язвительно писал Джон Ласерда в своей книге «Завоеватель является к чаю: Япония при Макартуре» (1946). Для более серьезных читателей есть новые путеводители по японским искусствам и ремеслам, отпечатанные на серой бумаге, на ощупь напоминающей ткань. Японское бюро путешествий выпускало собственные путеводители, которые должны были «дать туристам, приезжающим на короткое время, и прочим иностранцам, интересующимся Японией, основные знания о различных аспектах японской культуры». Среди прочих тем, они охватывали такие: «Японская флористика», «Хиросигэ», «Кимоно (японская одежда)», «Культ чая в Японии», «Бонсай (карликовые растения в горшках)». И конечно же «Нэцке: японское искусство миниатюры».

После торговца сувенирами на пирсе в Йокогаме на глаза попадался человек с набором лакированных шкатулок на белой ткани, сидевший перед храмом: кусочки Японии чуть ли не на каждом углу выставлялись на продажу. И все эти вещи были старинными — или выдавались за старину. Можно было купить пепельницу, зажигалку или чайное полотенце с изображением гейши, Фудзи, глицинии. Япония превращалась в череду фотоснимков, открыток, расцвеченных, будто парча, вишен в цвету — розовых, как сахарная вата. Мадам Баттерфляй и Пинкертон — одно клише громоздилось на другое. Но с той же легкостью можно было приобрести и «диковинки, оставшиеся от эпохи даймё». В журнале «Тайм» была напечатана статья «Иены в обмен на искусство», рассказывавшая о братьях Хауг, которые собрали исключительную коллекцию предметов японского искусства:

Из огромного числа джи-ай, оказавшихся по долгу службы в Японии, мало кто не запасся сувенирами. Но лишь горстка американцев по-настоящему осознала, какой рай открылся им… Братья Хауг положили начало своей коллекции благодаря урагану инфляции, который обрушил курс йены к доллару с 15 до 360. В то самое время, когда братья Хауг пожинали бумажный урожай йен, японские семьи, по которым ударили послевоенные налоги, вели «луковичное» существование, как бы слой за слоем расставаясь с давно накопленными ценными произведениями искусства, чтобы удержаться на плаву.

Луковая шелуха, бамбуковые побеги: образы ранимости, нежности и слез. А еще это образы раздевания. Этот рассказ очень похож на истории, которые так жадно рассказывали и пересказывали Филипп Сишель и де Гонкуры в Париже в годы первой лихорадочной моды на все японское, — истории о том, как легко тут купить что угодно, даже кого угодно.

Пускай Игги был экспатриантом: он все-таки остался Эфрусси. Он тоже принялся собирать коллекцию. Во время поездок с Дзиро он покупал китайскую керамику: пару выгибающих спины лошадей эпохи Тан, серовато-зеленые блюда с плавающими рыбами, бело-голубой фарфор XV века. Он купил японские золоченые ширмы с алыми пионами, свитки с туманными пейзажами, раннюю буддистскую скульптуру. Чашу эпохи Мин можно было обменять на пачку «Лаки страйк», виновато говорил мне Игги. Он показал мне эту чашу. Она издавала превосходный тонкий звон, если слегка постучать по ней. Она была расписана голубыми пионами и покрыта молочной глазурью. Интересно, кто был тот человек, что продал ее?

Именно в годы оккупации нэцке стали объектами коллекционирования. В путеводителе по нэцке японского Бюро путешествий, выпущенном в 1951 году, упомянуто о «помощи, оказанной контр-адмиралом Битоном У. Деккером, бывшим командующим базы ВМФ США в Йокосуке и тонким ценителем нэцке». Авторы этого путеводителя, переиздававшегося тридцать лет, предельно ясно излагали свои взгляды на нэцке:

Японцам присуща врожденная искусность пальцев. Быть может, эта ловкость объясняется их особенной любовью к мелким вещицам, которая развилась в них оттого, что сами они живут в маленькой островной стране и их характер лишен континентальных черт. Привычку брать еду специальными палочками, которыми они учатся пользоваться с самого раннего детства, тоже можно рассматривать как одну из причин такой умелости рук. Такая особенность лежит в основе одновременно и достоинств, и недостатков японского искусства. Здешние мастера лишены способности дать жизнь чему-то масштабному, глубокому или весомому. Зато они проявляют врожденные качества, доводя свои изделия до совершенства в самых мельчайших деталях.

Манера рассуждать о японских произведениях нисколько не изменилась с тех времен, когда Шарль покупал их в Париже. По-прежнему считалось, что нэцке следует восхищаться в силу всех тех качеств, которые приписываются рано развившимся детям, вроде усердия и тщательности в проработке деталей.