Читать онлайн «Новый Мир ( № 7 2011)». Страница 79

При всем богатстве самых разнообразных подробностей жизни лирического персонажа четкого и определенного образа, однако, не складывается. Осокин пишет свои заметки от первого лица то единственного, то множественного числа, из-за чего получается целая галерея наплывающих друг на друга и смешивающихся портретов. К тому же изобилие сообщаемых и практически неотрефлектированных подробностей сводит на нет всякую промежуточную дистанцию между автором и читателем. Парадоксальным образом мягкие, сентиментальные и очень нежные произведения в массе своей становятся достаточно агрессивными — ведь именно на долю читателя выпадает сложная работа по упорядочиванию предлагаемого ему художественного мира. Например, самая первая из составляющих сборник «книг» — «Анемоны» — на первый взгляд представляет собой набор обрывочных лирических заметок, связанных лишь сквозным мотивом анемонов, которые, как мы узнаем из текста, вовсе не являются цветами. На самом деле перед нами иносказательно изложенная история студенческой любви, причем история вполне традиционная — с появлением героини сразу в первом фрагменте и предчувствуемым, хотя и не реализуемым финалом: «мы не будем жить вместе». Каждый из фрагментов предлагает нам какие-то обстоятельства этой истории. Анемоны в этом контексте оказываются и некоей нематериальной любовной субстанцией, и одновременно — таинственными существами, помогающими влюбленным. Осокин использует и фонетическую оболочку слова, в котором можно расслышать «amor», и его народное название «ветреница», которое перекликается с ключевым словом «веретеница» из повести «Овсянки». Так, при помощи странного словесного эха, соединяются первая и последняя «книги» из этого сборника.

Повесть «Овсянки» чаще всего и попадает в сферу внимания критиков. Не в последнюю очередь потому, что в ней, в отличие от остальных «книг», есть и относительно четко прописанные персонажи, и сюжет с завязкой, кульминацией и развязкой. Говоря об «Овсянках», критики в основном упирают на этнографические реалии и воспроизведение архаического сознания. «Осокин пытается следовать логике архаической мысли, воссоздает — в череде столбцов — языческую структуру мироустройства», — пишет Сергей Анашкин [1] . «Писателем-фольклористом» называет Осокина Ирина Каспэ: «Этническая атрибутика в рецензируемой книге не декоративный элемент; и повествователь здесь <…> прочно встроен, включен в общий поток этой текущей из глубокой древности жизни» [2] . И в общем-то, не без оснований — в произведениях Осокина действительно можно найти синкретическое отношение к изображаемому. Точка приложения субъектно-объектных связей у него постоянно меняется; неживое становится вдруг живым, и наоборот. Однако степень архаичности сюжета «Овсянок» критиками несколько преувеличивается, и это не позволяет им увидеть в повести несколько иной пласт значений.

Традиционный погребальный обряд — это ритуальное оформление перехода из одного мира в другой, из мира живых в мир мертвых. Для облегчения этого перехода необходимы, во-первых, набор определенных предметов, которые понадобятся умершему в загробной жизни, во-вторых, совершение строго определенных и жестко регламентированных действий. Рудименты этого обряда — бросание горсти земли в могилу, поминки, регулярные посещения кладбища с оставлением на могиле еды и питья и т. п. — сохраняются до сих пор во всех мировых культурах. Это очень древний и очень устойчивый обычай, с глубочайших исторических времен передающийся от поколения к поколению. Тем не менее Осокин почти не воспроизводит в повести те элементы традиционного обряда, без которых архаические похороны немыслимы.

Покойный должен быть обряжен в лучшую одежду, снабжен необходимым набором инвентаря и украшений. Раз уж у нас речь идет о финно-уграх, то в этот набор непременно должны входить шумящие подвески и др. На самом же деле герои Осокина изобретают свой собственный обряд, где из архаических черт сохраняются лишь сжигание умершего на берегу реки (вода — устойчивый символ границы между «тем» и «этим» миром) и последующая тризна. Более того, писатель специально подчеркивает, что последние остатки почти растворившегося среди славян племени меря не верят ни в каких богов, и главное — у них нет загробной жизни: «мы не встретимся. у мери нет богов — только любовь друг к другу».

Отсутствие загробной жизни делает обряд бессмысленным.

Исследователь фольклора, Осокин не может не знать всех этих тонкостей. Следовательно, он изменяет структуру и смысл обряда совершенно сознательно и в своих целях. Сжигание мертвой возлюбленной здесь становится вовсе не проводами в загробный мир, как оно было у исторических славян и финно-угров, а последним актом любви. И не случайно герои льют керосин именно на лобок умершей женщины: «мы снова подняли ей платье — бережно на живот. открыли украшенные женские волосы. поджигать будем именно здесь». Любовь — вот основа, на которой выстроен весь сюжет «Овсянок», причем под «любовью» в повести понимается пронизывающее абсолютно все эротическое начало. В сущности, Осокин со своей сосредоточенностью на личных переживаниях и крайне сентиментальным отношением к изображаемому предмету воспроизводит нечто вроде просвещенческой утопии. В «Овсянках» представлен своеобразный идеал простой и гармоничной жизни, основой которой является любовь. И если уж сближать Дениса Осокина с кем-то из предшественников, то кроме «магических реалистов» здесь обязательно следует назвать также и философские повести Вольтера. Но самое главное, конечно, что книга эта с первых же строчек ввергает читателя в состояние глубокой задумчивости.

Анна Голубкова

[1] А н а ш к и н  С. Бывальщины/Небывальщины. — «Искусство кино», 2011, № 1 <http://kinoart.ru/2011/n1-article> .

[2] <http://www.openspace.ru/literature/events> .

Пирамида опыта: от подножия к вершине

В э л   Г о р. Классическое в неклассическую эпоху. Эстетические аспекты модификации языка изобразительного искусства. М., «Индрик», 2010, 248 стр., илл.

То, что автор предпочитает не указывать ни собственных культурных и социальных примет (из аннотации к книге, вопреки всем обыкновениям, нам не суждено вообще ничего узнать о том, кто он такой), ни, по всей вероятности, своего подлинного имени (уже состав цитируемой литературы, как, впрочем, и уверенный русский язык без каких бы то ни было указаний на то, что текст переводной, не оставляют сомнений в том, что за звонко-западным криптонимом скрывается наш соотечественник), — разумеется, прием, что бы сам автор об этом ни думал. Помимо вполне понятного желания остаться незаметным и воздействовать на умы аудитории исключительно текстом и мыслями, а не признаками собственной персоны — такая криптонимия обозначает, подозреваю я, еще и особенную позицию: непринадлежность (ну, скажем, профессиональным группам), взгляд извне — с «той стороны» культурных координат, тех заданностей, которые ими диктуются. Избранное автором самообозначение вызывает в памяти имена героев фантастической литературы позднесоветского времени, авторам которой хотелось задать «общечеловеческую» точку зрения.

Задача, поставленная перед собой Вэлом Гором, — совершенно того же свойства. Он намерен выяснить инвариантный, независимый от исторически данных содержаний, конкретных ценностей и вообще от каких бы то ни было исторических обстоятельств смысл понятия художественной «классики». И в свете этого — прояснить особенности статуса, который классика обретает в эпоху, считающую себя «неклассической», то есть — скорее отталкивающейся от классики и вообще ищущей независимости от нее, нежели на нее ориентирующейся. Понимание этого, в свою очередь, могло бы, предположительно, подвести нас к пониманию «метаисторических и транскультурных» — «то есть более-менее устойчивых» — оснований искусства.

Связанные с этим вопросы он рассматривает на материале искусства исключительно западноевропейского, притом — почти исключительно живописи (скульптура — упоминается; фотография затрагивается совсем немного и лишь в той мере, в какой оказалась включена в историю живописи).

Препятствует ли такое ограничение внимания универсальности чаемого результата? Скорее напротив — даже способствует ей.

То, что в качестве объекта анализа выбрана Западная Европа, можно понять. «Классика» как разновидность (художественной) нормы и ценности известна и другим культурам, однако проблематизация «классики» как полноценное культурное действие — и, соответственно, понятие и явление «неклассики» (не говоря уж о таком экзотическом для иных культур типе формо- и смыслообразования, как «постнеклассика») — изобретение, похоже, европейское. Европейской особенностью стоит считать и само стремление к постоянному превосхождению сложившихся состояний: исторических, ценностных, художественных… — в результате чего в статусе «классики» в разные эпохи нашей динамичной истории оказываются более-менее разные вещи. Тем более важно понять, что их всех объединяет и с помощью каких культурных механизмов явление обретает статус «классики».