Читать онлайн «Две жемчужные нити». Страница 2

— Ой, мамочка, если бы ты знала! Ой, мамочка, родная…

С фотографии смотрели ласковые знакомые глаза. Снимок уже потускнел и выцвел на солнце и от соленых ветров, но глаза по-прежнему излучали тепло… Большие и внимательные, они казались усталыми.

Олеся помнит маму очень смутно, как в тумане. Иногда сквозь этот туман пробивается солнечный луч и воскрешает далекие дни, словно выхватывая их крейсерским прожектором из морской глубины. Вспыхнет прожектор, осветит какой-нибудь кусочек жизни — и погаснет. А потом уж Олеся сама дорисовывает образ мамы. И отца… И старших… И тех, что помоложе, — братишек и сестренок… И отчий дом видит…

Дом старый, но крепкий. Отец строил его сам, подбирая самые плотные дубовые бревна для сруба, ясеневые стропила, кленовые доски на пол… Олеся этого не помнит. Лесники рассказывали ей об этом и еще о том, что гранитный фундамент отец клал на морском цементе, из которого в портах строят волнорезы и фундаменты для маяков.

Век будет стоять на нем дом, построенный отцом и матерью, а их самих нет в живых, да и дети их, кто выжил в войну, разлетелись по свету. Мария вышла замуж и живет в Минске, работает на тракторном; Николай — монтажником электрических подстанций и недавно получил квартиру в Воронеже; Ленька, окончив школу ФЗУ, оказался в Свердловске, токарь по цветным металлам. Живет в общежитии, а женится, так завод и ему квартиру даст. Писал как-то об этом, хвалился Олесе. Вот и все. Трое не выжили в оккупации… А теперь и она покидает отчий дом, не насовсем, правда, потому что оставляет и кровать и кой-какие пожитки, переселяясь к подружкам в Новоград, для которых лесная сторожка была как транзитная станция. Девушки, казалось, ожидали здесь свой поезд, увозящий их в неизвестные края. А когда поезд прибывал, они прощались с домом лесника, уступая места новым постояльцам. Пусть живут на здоровье и присматривают за лесом. Может, какая-нибудь из них и останется в лесу, и полюбит деревья, как Олеся. Будьте счастливы, сельские девчата, пока что робкие и стеснительные. Может, кто-нибудь из вас найдет дорогу и к нам на фабрику. Что ж, примем! Вы не бойтесь, семья ткацкая и велика, и добра… Она научит вас многому…

В этой новой рабочей семье Олеся временами уже начинает забывать, что она круглая сирота. Она вспоминает об этом лишь тогда, когда приезжают в гости братья или сестра. А появляются они раз в год, проездом на Кавказ. До Новограда — поездом, а потом по морю. Они останавливаются на день-другой в отчем доме, любуются Олесей и все хвалят, какая красивая стала да самостоятельная. А разве они не самостоятельные? Такие взрослые все и серьезные, прямо куда тебе! Ходят по лесу или в саду бродят, пытаются узнать деревья, которые помнят молоденькими саженцами. Теперь они вон как вытянулись! Отец с мамой, когда рождался ребенок, всегда сажали дерево. Марии — грушу, Николаю — грецкий орех, который, разросшись, совсем заслонил густыми ветвями дом, Леньке — сливу, Олесе — не деревцо, а виноград. Осенью и летом Олеся посылает каждому фруктовую посылку с его дерева — угощайтесь, не отказывайтесь от гостинцев из родного дома.

Только самой старшей, Марте, Олеся не шлет посылки. Как угнали ее фашисты на каторгу, так нет и по сей день. Скиталась она по белу свету: и батрачила, и в лагерях насиделась, а когда наступил мир, Марта оказалась в американской зоне, — не захотели ее отпустить на родину. Сестра вышла замуж за француза Анри, с которым вместе были в лагере, работая на подземном заводе и надеясь вырваться на волю, в родную сторонку. Не вырвалась. Она теперь тоже работает на ткацкой фабрике. Анри на заводе. У них двое детей.

Иногда Марта пишет Олесе письма и все спрашивает: «Ой, Лесенька, родная, пропиши мне, как там мой горький миндаль растет у нашего дома? Как он цветет весною?.. Не вижу я здесь ни цвета, ни света…»

Горький миндаль вырос на славу. Приезжай, Марта, посмотри. Увидишь, как густо усыпаны ветки розовым цветом. Будто кто-то укутал дерево тончайшими розовыми полотнищами шелка. И запах у пего крепкий, пьянящий. Разросся Мартин миндаль, как дикий кизил: он цветет и перед крыльцом, и вокруг дома, и по всему саду. Послала бы я и тебе, Марта, горького миндаля, да не разрешают. Карантин, говорят. А то бы и ты посадила, Марта, миндаль у себя под окошком и смотрела бы, какого у нас тут цвета да света и в горах, и в самом Новограде, и у моря…

Луч воспоминаний, вспыхнув, выхватил из прошлого мамин образ. Молодая, статная лесничиха! Люди не переставали удивляться ее красоте. Разве скажешь, что у нее семеро детей, а восьмой на руках? Стройная, высокая и гибкая, как девушка. А какие у нее были ловкие руки! Она все успевала: в доме опрятно, в саду порядок. У детей всегда вымыты головы, чисто выстирана одежда, а лесничиха знай уже помогает мужу. Лес сажает, семена собирает, пропалывает молодые посадки. И дети возле нее стайкой. С малолетства приучает их мать к работе. Если же, бывало, уйдет из дома, уж ребята ждут ее не дождутся. Завидев промелькнувший в кустах белый платок, с радостным визгом бросаются навстречу. Мама вернулась! Гостинцев принесла.

Она любила надевать шелковый платок с большими кистями. Теперь таких не продают. Олеся помнит его до сих пор. Многое позабыла, а платок — не может. Когда отец, уходя на фронт, среди ночи прибежал прощаться, мама кутала в этот платок Олесю.

Фашисты выгнали лесничиху с детьми в голую степь, а староста поставил ее в каком-то селе прислуживать новым хозяевам. Они сразу объявились, эти хозяева, как только фашисты пришли в Таврию. Разлучили маму со старшими детьми, забрали ее с Мартой работать на чужих людей. Дожди, стужа, а их разутых выгоняют на работу. Младшие простудились, умерли. Потом маму свалил тиф. Когда Марта, узнав об этом, прибежала вместе со старшими ребятишками, было уже поздно. Мама, покрытая тем белым платком с кистями, лежала в сарае на сырой соломе, которая служила подстилкой коровам. Если бы не платок, Олеся и не узнала бы мать — так она изменилась.

Люди похоронили лесничиху, а дети разлетелись по свету. Марта на каторге оказалась, в Баварии. Марию, Олесю и Николая с Ленькой разобрали колонисты, которые издевались над детьми, морили их голодом, били. За старшую осталась Мария. Когда вернулись наши, она собрала сирот и повела их из Таврии домой к лесной избушке.

Сначала они шли пешком, потом ехали на танках, и, наконец, их подобрали матросы и усадили с собой на машину. Когда детишки увидели родной дом, они чуть не закричали от радости. Дом был цел. А вокруг цвел сад — миндаль, яблони, груши. Казалось, пена морского прибоя повисла на деревьях, запуталась в кустах. Вокруг белым-бело, как мамин платок с кистями, который Марийка выстирала, спрятала в узелок с пожитками и принесла в родной дом. Она в тот же день откопала в саду горлач меда и пуд пшена, зарытые мамой на черный день. Матросы дали им хлеба и маленький кусочек сала. И тогда детишки впервые досыта наелись пшенного кулеша со шкварками, напились чаю с медом. Потом они вымыли дом, заложили хвоей и досками окна, истопили печь да и приуныли.

Но скоро к ним пришли те матросы, с которыми служил еще покойный отец, и забрали ребят в Новоград, в детдом. Избу заколотили, навесили на дверь сургучную печать. Матросы обещали принести последнюю фотографию отца. Не принесли. Ушли дальше с боями, до самого Берлина.

Портрет отца ребята увидели потом в музее, где рядом с ним висели фотографии всех новоградских героев великой войны за отчизну. Отец вышел хмурым, с насупленными, как у Шевченки, бровями. На бескозырке виднелась надпись: «Отважный». Рядом с портретом стоял макет их маяка, что у леса, на высокой горе, — луч его, казалось, освещал лицо отца…

Теперь каждое воскресенье вместе с друзьями из детского дома приходили дети Тиховода к отцовской избушке. Весной они ухаживали за садом, возились с цветами. Новый лесничий, бывший матрос, отремонтировал сиротский дом. Воспитанники помогали лесничему сажать лес, а со временем детдом взял шефство над лесничеством.

Почти все Тиховоды, кроме Олеси, окончив ученье, уехали из Новограда. И собирались в отчем доме, куда переселилась Олеся после детдома, только раз в год. Марийка, как и прежде, была у них за старшую. Вместе с горлачом меда и пшеном, которое она вырыла в то трудное время, сестра нашла большую железную шкатулку с семейными реликвиями. И когда, как говорила Марийка, «ее дети выходили в люди», она дарила каждому из них на счастье какую-нибудь вещицу из маминой шкатулки. Николаю досталась отцовская трубка, Леньке — орден Красного Знамени, которым наградили отца еще до войны, себе Марийка оставила мамину крестильную рубашечку и крестик и белый платок с кистями, а Олесе, когда та окончила школу и получила аттестат зрелости, сестра привезла жемчужную нить. Она называла ее «моряцким ожерельем», как говорила когда-то мама, хотя не помнила, почему его так называли. Марийка знала лишь, что род их, Тиховодов, старинный, моряцкий. И нить эту жемчужную считала самой дорогой реликвией. Потому и подарила ее на счастье их несмышленышу, их малышке Олесе, чтоб той ни горя, ни страха не знать, чтоб жилось ей легко и радостно. Мария говорила это и плакала, и гладила Олесю по волосам, пестуя как маленькую…