Читать онлайн «Записки бостонского таксиста». Страница 59

«У кого есть какие-либо вопросы к докладчику?» — обратился к публике председательствующий. Тут сразу поднялся один из слушателей и начал что-то говорить. Вначале нельзя было разобрать, что он хочет. Человек этот мямлил, одно слово у него цеплялось за другое; но писатель Баблоян сразу сообразил в чём дело.

— Вы хотите спросить или рассказать? — обратился он к косноязычному слушателю.

— Рассказать, — отвечал тот.

Нудным голосом этот человек стал излагать историю, которая оказалась чрезвычайно интересной. Это был рассказ о том, как один советский художник захотел стать академиком, хотя знал, что наверху уже принято решение забаллотировать его. Тогда он придумал такой ход: купил несколько бутылок хорошего коньяка, закуску и поехал к знакомому академику. Когда они распили бутылку № 1, художник сказал академику:

— Дорогой мой, я знаю, что принято решение забаллотировать меня. Пожалуйста, будь другом — брось завтра в корзину белый шар. Пусть хоть один голос будет за меня. Это ничего не решит, но мне будет не так обидно.

— Хорошо, мой милый, — сказал академик, — я сделаю это для тебя.

Затем художник поехал к другому академику, и когда они распили бутылку № 2, художник сказал:

— Дорогой, пожалуйста, будь другом — брось завтра в корзину белый шар. Пусть хоть один голос будет за меня. Это ничего не решит, но мне будет не так обидно.

Таким образом художник объехал всех академиков, и в результате после голосования в корзине оказался только один чёрный шар, который принадлежал председателю комиссии. Что-либо менять уже было невозможно, несмотря на отрицательное решение в высших сферах.

Тут следует отметить, что писатель Баблоян, как опытный хирург, нашёл путь к сердцам слушателей, сумел расшевелить их; и потому многие люди в зале стали порываться рассказать некоторые истории и анекдоты из своей практики, но председательствующий энергично пресёк эти попытки и объявил перерыв.

Публика весело кинулась к столам с закуской и вином, а я тихонько поднялся со складного стула и вышел на улицу. Сладкое я не ем, вино не пью — только водку, которой не было. На набережной гулял северный ветер и океан был неспокоен, но я был доволен: выступление московского гостя на американской земле состоялось.

Мы ехали из Бостона в Вашингтон. В вагоне была обычная дорожная суета: одни люди, едущие на короткие расстояния, выходили, а их места сразу же занимали другие. Но трое пассажиров, так же как и я, сели в поезд в Бостоне: некрасивая и немолодая мексиканка с усталым лицом, разговорчивый ирландец лет сорока и державшийся особняком, среднего роста плечистый гражданин с порывистыми движениями, ещё нестарый, но с преждевременной проседью в шапке тёмных прямых волос. Как все долго едущие вместе люди, мы скоро перезнакомились. Пошли в ход всякие дорожные истории. Нервный гражданин сначала отмалчивался, а потом оттаяв, тоже внёс лепту в общий разговор. Оказалось, что он родился на Украине и живёт уже почти двадцать лет в Америке. Рассказ его показался мне интересным и я передаю его почти без изменений, добавив только небольшие пояснения, которые этот человек иногда делал специально для меня по-русски, и стихи, подаренные им при прощании.

— Стихи я сочинял с 13-и лет. Ни в детские, ни в зрелые годы я никогда не помышлял их печатать, даже больше: почти никому не показывал их. — «Скучен вам, стихи мои, ящик», — сказал Кантемир. Но мои стихи терпели. Как-то, живя уже в Америке, надумал я совершить поездку в Россию, в Санкт-Петербург и Москву, и была тайная мысль показать свои стихи знатокам. Вот тогда, заказывая билет и въездную визу в одном из многочисленных туристических агентств, я познакомился с ещё молодой, привлекательной блондинкой. В очереди за билетом я был следующим за ней. Возможно, когда-то волосы у неё были несколько другого цвета, (при современных достижениях химии это трудно определить); и, возможно, она была не так уж молода. Но, как говорят французы, женщине столько лет, на сколько она выглядит. Тогда это случайное знакомство не имело продолжения. Прошло довольно много времени, но как-то вечером, проезжая в том районе, я увидел её стоящей на автобусной остановке. Молодая женщина согласилась с моим предложением отвезти её домой и с тех пор изредка звонила в дождливую погоду с просьбой помочь добраться на работу, (она работала проектировщиком в небольшой архитектурной фирме), или, наоборот, в вечернее время заехать за ней.

Человек я от природы застенчивый, несмотря на солидный возраст, с дамами неумелый и, кроме того, неторопливый в делах, следуя в жизни совету Марка Твена: «Никогда не делай завтра то, что можно сделать послезавтра». Теперь я понимаю: в любви, как на войне, промедление — смерти подобно. Но это я сообразил значительно позже.

Однажды, когда я остановил машину под сенью старых клёнов, и мы сидели, любуясь плывущими над океаном вечерними тучами, она вдруг забеспокоилась и заявила, что ей за ворот блузки заполз жук. Мне бы смело отправиться на поиски сбившегося с дороги жука, но моя природная неловкость сработала, и я вёл себя недопустимо культурно. Перед самым отъездом я пригласил её в один из живописных ресторанчиков, каких много на океанском побережье. Своё приглашение я мотивировал тем, что следует отметить мой отъезд и выпить за успешное путешествие. Мы провели прекрасный вечер, но я опять вёл себя недопустимо культурно. Потом я уехал в Россию и пробыл там довольно долго.

Когда я вернулся, наши встречи возобновились, и не только в дождливую погоду. Моя знакомая всегда стремилась наполнить каждый свой день маленькими удовольствиями, но её возможности были ограничены экономным мужем и семейными обязанностями. Тем не менее, она старалась прожить каждую минуту наиболее полно и разнообразно. Ей не лень было проехать несколько лишних километров более длинной дорогой, чтобы полюбоваться океанским видом; в ресторане она всегда заказывала мне одно блюдо, а себе другое, чтобы потом частично обменяться едой; и уж, конечно, каждый раз она выбирала другой ресторанчик, благо их было бесчисленное множество на океанском побережье. — «А вы осмелели после приезда из России», — как-то заметила она, когда я левой рукой вёл машину, а правой занимался более привлекательным делом. Все большие вольности, которые мне позволялись, она обозначала словом — «буянить». Однако дама приятная во всех отношениях ситуацию всегда контролировала чётко и, когда я начинал «буянить», не разрешала увлекаться на длительное время.

Встречи наши были нечастые, обычно в пятницу, и короткие — часа два, так как после восьми часов вечера она должна была возвращаться домой. Вот во время одной из них она, мимоходом, сообщила мне о предполагаемом отъезде мужа, и я решил, что мне уделят больше внимания. Однако случилось наоборот — она перестала звонить даже в дождливую погоду, а когда я позвонил, сказала: «Я занята». Я посчитал необходимым обидеться, и наши встречи прервались.

Прошла долгая зима, и вдруг в один из тёплых, весенних дней дама приятная во всех отношениях позвонила опять. Сердце — не камень, и всё началось сначала. Опять мы посещали уютные, живописные ресторанчики; ездили в маленькие курортные городки, когда ей удавалось удрать с работы; опять я, по мере возможности, «буянил». Однажды моя знакомая попросила отвезти её после работы в аэропорт: она взяла несколько дней отпуска, чтобы проветриться и повидать приятельницу в другом штате. По какой-то причине посадка на самолёт задержалась. Вокруг нас отъезжающие и провожающие обменивались прощальными поцелуями, и я предложил последовать их примеру. Дама приятная во всех отношениях не возражала, но когда наше прощание стало несколько бурным по моей вине, она мило заметила, что самолёт может улететь без неё. Она, как всегда, контролировала ситуацию. Позднее я часто спрашивал, когда она планирует снова поехать в отпуск, поскольку мне понравился процесс прощания.

Моя знакомая интересовалась литературой, и я иногда показывал ей свои стихи. Она всегда делала верные замечания, и это было важно для меня. Все мои стихи — экспромты, которые выливаются из меня довольно быстро и над которыми из-за своей ленности я почти не работаю. Её критика помогала преодолевать лень.

Был тёплый вечер 20-го апреля, когда я отвёз её домой. Машину я остановил, как обычно, за квартал от дома. «Для конспирации», — как она говорила. Выходя из машины, моя знакомая впервые нежно пожала мне руку, и я по наивности вообразил, что наша дружба перешла в качественно новую стадию. В память об этом вечере я придумал стихи. Когда на следующий день я показал их, она сказала непонятное слово — «сюр»; и видя моё недоумение, пояснила — сюрреализм. Такое мнение о некоторых моих стихах-экспромтах я слыхал до этого и от других людей.