Читать онлайн «Цемах Атлас (ешива). Том второй». Страница 55

В это мгновение в комнате появился билгорайский ученый. Он засунул руки в карманы брюк, склонился над столом и уперся своим большим животом в низенького худенького конотопца, который сразу же замолчал, втянув голову в плечи, придавленный этим опершимся на него грузом мяса. Билгораец показал гостю, что его якобы головоломный вопрос не является таковым, что, исходя из сути закона, все это вообще пустяк, не имеющий значения.

— Что значит — пустяк? — начал кипятиться уроженец Нарева, ставший сыном Торы в мирской ешиве.

Пренебрежение со стороны билгорайца задело его намного больше, чем все колючие слова новогрудковцев. Минуту спустя оба выдающихся знатока Торы уже стояли и размахивали руками, как ветряные мельницы крыльями. Гость из кожи лез, чтобы сбить Нарев с толку пшатом, но билгораец легко распутывал все заумности мирской ешивы. Он говорил даже, что и сам автор «Кесеф Мишны»[130] собственной персоной не понял Маймонида…

А вокруг… Двое ученых остались одни. Мусарники расползлись с ворчанием хищных зверей, у которых из пасти вырвали сладкий кусок.

— С кем вы тут взялись обсуждать учение, с этой шайкой? Разве они умеют что-нибудь, кроме как раскачиваться за молитвой и кричать «ай-ай-ай»? — рассмеялся билгораец.

— Действительно так, — кивнул гость. Он увидел, что имеет дело с по-настоящему ученым ешиботником. — А вы когда успели? — спросил он.

— Пока они кричат над книжками мусара, я сижу и учусь, — ответил билгораец, приподнимая толстую верхнюю губу над большими редкими зубами.

— Но вы не разобрались с этим заковыристым вопросом! — сморщил лоб гость.

— Ну у вас и заботы! Разве именно сейчас самое время спорить о трудных местах из Маймонида? — билгораец начал выспрашивать, сколько денег такой ешиботник, как он, получает в мирской ешиве и что слышно насчет видов на сватовство? К новогрудковцам в Нарев не приезжают за женихами для дочек большие раввины и богатые обыватели. Сюда приезжают младшие синагогальные служки — найти что подвернется для своих засидевшихся в девках дочерей.

Засунув руки за хлястик сюртука, глава ешивы шагал из комнаты в комнату. Лицо реб Симхи было розоватым и свежим, его золотистая борода искрилась, голубые глаза блестели. В какой бы комнате он ни появлялся, несмотря на тесноту, для него сразу появлялся проход. Он зашел в среднюю комнату, набитую младшими учениками, его взгляд упал на Хайкла-виленчанина. В глазах реб Симхи зажегся огонек, выдававший в нем скрытого озорника. Летом на даче он плавал саженками куда лучше всех ешиботников, купавшихся вместе с ним. Глава ешивы огляделся и начал, как настоящий проказник, подкрадываться к виленчанину.

На протяжении всего праздника Кущей прежние друзья Хайкла по-прежнему старались держаться от него подальше. Он сидел среди веселящихся и думал с тоской, что плохо начал в Нареве и придется вернуться домой. Хайкл уже видел, как он торчит один-одинешенек в большой пустой Поплавской синагоге в Вильне. Вдруг он ощутил резкий болезненный щипок в правое предплечье. Сердито повернулся, готовый дать сдачи наглецу, ущипнувшему его, как мальчишка в хейдере. Но парни были увлечены пением и танцами и даже не смотрели на него. Кто же это сделал?

Лишь глава ешивы, только что прошедший мимо Хайкла, смотрел на него с веселой улыбкой и в то же время с заметным раздражением теребил свой ус, словно говоря: «Ты безобразник, и тебе причитаются побои, но я люблю безобразников». На сердце у Хайкла стало легче, как будто реб Симха своим щипком вскрыл какой-то фурункул на его коже. Он протолкался через тесно стоявших людей к главе ешивы и рассказал ему, что хочет этой зимой учиться в Нареве. Его ребе, Махазе-Авром, тоже хочет, чтобы он остался в ешиве.

— Ладно, — холодно ответил реб Симха после долгого молчания и добавил немного веселее: — Раз Махазе-Авром это предлагает, посмотрим, — неожиданно он рассмеялся и хитро моргнул своими голубыми глазами. Он явно был доволен, что виленчанин принял его болезненный щипок и промолчал. Через мгновение он снова был серьезен и стал медленно поглаживать свою длинную узкую золотистую бороду до самого ее кончика. — Ведь Тору вы можете черпать, как из колодца, у Махазе-Аврома, но ваш ребе считает нужным, чтобы вы находились среди хороших товарищей, — закончил разговор реб Симха Файнерман, и новый, только что принятый ученик понял намек главы ешивы, что ему больше не следует водить компанию с логойчанином.

Одного намека главы ешивы оказалось достаточно, чтобы Хайкл сразу же оказался окруженным своими прошлогодними друзьями. Янкл-полтавчанин, красивый, сильный и дикий, как молодой конь в степи, решил помирился с виленчанином при помощи рифмованной поговорки:

— В чем его недостаток, должен слушать уметь человек, а иначе он дурак, пропащий навек.

Зундл-конотопец схватил Хайкла за руку:

— Пойдемте, виленчанин, спляшем, «и очисти наши сердца, чтобы служить тебе, служить тебе по правде!»[131]

Ешиботники, расползшиеся по углам, смертельно усталые от предыдущего танца, снова встали и взялись за руки. Зундл-конотопец пошел во главе и повел цепочку в боковую комнату, где стояли и разговаривали билгораец и гость из мирской ешивы. Янкл-полтавчанин схватил их обоих своими железными руками — и вот пузатый рыжеволосый билгораец и мирский сын Торы в целлулоидном воротничке и с телячьими глазами тоже уже вращаются в танце, похожие на две щепки в водовороте. Конотопец пошел дальше во главе цепочки от комнаты к комнате, вылавливая парней, словно сетью. Цепочка становилась все длиннее, змеясь через дверные проходы и комнатушки, пока не достигла передней комнаты, служившей женским отделением.

Обывательские дочери, приехавшие высматривать женихов, сидели в ожидании, чтобы появился хоть какой-нибудь парень. Увидев входящую в танце в женское отделение цепочку ешиботников, девушки оживились и начали краснеть. Билгораец протанцевал мимо них, выпятив живот, отогнув плечи назад и наполовину зажмурив глаза, с таким пренебрежением смотревшие на наревских невест, как будто он листал сочинение какого-то автора, разъезжающего по миру, чтобы продавать свою книгу с обывательскими идейками и проповедями. За билгорайцем двигался, как смерч, Янкл-полтавчанин, он лупил по полу ногами, как ломами, и пел прямо в лица женщинам. Его не восхищали эти гусыни. Но и наревские невесты тоже не приходили от него в восторг. Они знали, что, хотя Янкл-полтавчанин красив, как на картинке, он настоящий дикарь и вообще не думает о том, чтобы жениться. Билгораец о женитьбе как раз думал и к тому же был человеком солидным. Говорили, что он большой знаток Торы, да по его виду можно было понять, что он умен. Он хотел, чтобы его озолотили, хотя был не красивее обезьяны. На парня из мирской ешивы девушки вообще не обращали внимания, он был уроженцем Нарева, и его считали не слишком умным. Даже по тому, как он медленно ступал и кивал головой, как бородатый козел, было ясно видно, что он собой представляет. Обывательские дочери продолжали искать, некоторые украдкой, другие с сахарными улыбками на устах. Им помогали молодые раввинши, слывшие большими специалистками по сватовству. Однако с каждой минутой наревские невесты становились все более расстроенными и разобиженными: парни плясали с закрытыми глазами и вообще не смотрели в их сторону.

В одной из опустевших комнат, тяжело дыша, сидел на диване Цемах Атлас. Его мучила мысль, что, если он не может веселиться вместе со всеми в праздник Торы, это означает, что он все еще не полностью верующий. Кто знает, искренни ли его раскаяние и покаяние. Может быть, прав логойчанин, который ему не верит? Цемах увидел среди пустых бутылок водки одну наполовину полную. Вокруг нее стояли маленькие рюмки и чайные стаканы для содовой. Но он налил водки в чайный стакан и выпил одним глотком, пока кто-нибудь не появился в комнате. Ему было стыдно перед самим собой, что он пил, как пьяница, но он хотел, пусть силой, заставить себя хоть немного развеселиться. Он ощутил жжение в горле, во внутренностях, оцепенение в мозгу, как в холодном пустом вестибюле за закрытыми дверями. В комнате появилась цепочка танцующих ешиботников, и на этот раз Цемах позволил им утащить себя — с отнимающимися ногами, с темнотой перед глазами и с иголками, вонзающимися ему в виски. Ешиботники снова вошли в танце в комнату, где сидели женщины. Цепочка, извиваясь, проникала в нее, звено за звеном. Парни, обняв друг друга за плечи, плясали и пели.

На голову выше всех остальных, похожий на мрачного царя Саула, стоял Цемах Атлас среди танцоров, раскачиваясь вместе с ними, как сорванная дверь, оставшаяся висеть на одной петле. Женщины знали историю его жизни и не сводили с него глаз. Они даже перестали болтать и шушукаться между собой. От вида этого высокого мужественного раскаявшегося, его острого носа и черных глаз, в которых играла выпитая водка, молодых женщин и девушек бросало в жар. Цвет их щек менялся. Цемах заметил, какое впечатление он произвел, и его глаза загорелись. Из-под разросшейся бороды сверкнули зубы. Он выпрямился и глубоко задышал, его тело напряглось. Вдруг он о чем-то вспомнил, вздрогнул и закрыл на минуту глаза.