Читать онлайн «Приключения Кавалера и Клея». Страница 115

Заявление Кавалера о том, что он убил единственного обитателя немецкой антарктической базы примерно в десяти милях к востоку от хижины, где его нашли, было проверено и подтверждено, после чего, несмотря на определенные вопросы, вызванные его поведением и отношением к делу, младший лейтенант Йозеф Кавалер был награжден орденом ВМФ «За безупречную службу».

В августе 1977 года массивный кусок шельфа Филхнера, сорока миль в ширину и двадцати пяти в длину, откололся от материка и в качестве гигантского айсберга выплыл в море Уэдделла, забирая с собой как хижину, так и скрытые подо льдом останки немецкой полярной мечты милях в десяти оттуда. Данное событие положило конец потоку туристов в Аугустабург. Хижина Филхнера уже сделалась настоящей достопримечательностью, куда непременно заглядывали бесстрашные туристы, которые как раз тогда начинали бросать вызов забитому плавучими льдинами морю Уэдделла. Эти люди обычно вместе со своими гидами скрывались от ветра в ветхом строении, где с интересом осматривали груды пустых консервных банок с необычно старомодными наклейками эдвардианской эпохи, брошенные карты, лыжи и ружья, штативы с неиспользованными лабораторными стаканами и пробирками, замороженного пингвина, пристреленного для исследования, но так и не препарированного, а теперь стоящего вечным стражем как раз под портретом кайзера. Порой туристы размышляли на предмет устойчивости данного монумента к поломке, о достоинстве и пикантности, которые время способно придавать всевозможному человеческому мусору. Или их просто заинтересовывало, являются ли зеленый горошек и варенье из крыжовника в аккуратно расставленных на полках консервных банках по-прежнему съедобными, а также каковы они могут быть на вкус. Некоторые задерживались еще на мгновение, озадачиваясь загадочным рисунком, что лежал на рабочем столе. Выполненный цветным карандашом, задубевший от мороза и с трудом различимый из-за многократного складывания и раскладывания, этот рисунок казался работой ребенка. Там был изображен мужчина во фраке, вываливающийся из «брюха» аэроплана. Хотя парашют мужчины находился далеко за пределами его досягаемости, он тем не менее широко улыбался, наливая себе чашку чая из лихо несущегося вниз чайного прибора. Вид у мужчины был такой, словно он и ведать не ведал о своем затруднительном положении. Или ему казалось, будто у него есть целая вечность, прежде чем он вместе со своим чайным прибором со всего размаху грохнется оземь.

Собравшись разбудить Томми в школу, Сэмми обнаружил, что мальчик уже встал и примеряет перед зеркалом черную наглазную повязку. Вся мебель спальни, гарнитур от Левица — кровать, туалетный столик, зеркало и комод с ящиками, — имела морскую тематику. Задняя стенка комода была оклеена навигационной картой Дальних Берегов, латунные ручки ящиков имели форму штурвалов, а зеркало украшал крепкий канат. Наглазная повязка выглядела здесь не так уж неуместно. К тому же Томми пробовал корчить в зеркале зверские пиратские рожи.

— Уже встал? — спросил Сэмми.

Томми чуть было не выпрыгнул из пижамных штанишек — его всегда легко было испугать. Затем мальчик сдернул повязку с взъерошенной головы и, густо краснея, отвернулся от зеркала. Оба глаза были у него на месте — ярко-голубые, со слегка припухшими кромками век. Да и со зрением у Томми никаких проблем не имелось. Вот мозг мальчика представлял для Сэмми определенную загадку, однако зрение у него было в полном порядке.

— Не знаю, как все получилось, — сказал Томми. — Я просто взял и проснулся.

Он сунул наглазную повязку в карман пижамной курточки. Всю пижаму украшали тонкие красные полоски и крошечные синие орнаментальные щиты. Сэмми носил такую же, только с красными щитами и синими полосками. Идея принадлежала Розе. Она считала, что ношение таких парных пижам должно взлелеять ощущение связи между отцом и сыном. Как подтвердят любые два человека, когда-либо одевавшиеся в подобные пижамы, идея Розы работала с поразительной эффективностью.

— Весьма необычно, — заметил Сэмми.

— Я знаю.

— Обычно мне приходится взрывать динамитную шашку, чтобы тебя поднять.

— Да, правда.

— Как же ты в этом на свою маму похож. — Роза все еще нежилась в постели, погребенная под лавиной подушек. Страдая от бессонницы, она редко засыпала раньше трех-четырех. Зато когда она все-таки засыпала, поднять ее было практически невозможно. Так что задача провожать Томми по утрам в школу ложилась на Сэмми. — Если вдуматься, ты только в свои дни рождения рано встаешь, — продолжил Сэмми, позволяя прокурорской нотке закрасться в свой голос. — Или когда мы в поездку отправляемся.

— Или когда мне должны сделать укол, — с готовностью добавил Томми. — У врача.

— Ну да. — Сэмми обтирал плечом дверной косяк, стоя наполовину в комнате, наполовину в коридоре, но теперь он подошел, чтобы встать рядом с Томми. Испытав побуждение положить ладонь на плечо мальчику и оставить там ее увещевающую отцовскую тяжесть, он в конце концов просто сложил руки на груди и взглянул на отражение серьезной мордочки Томми в зеркале. Как ни мучительно было Сэмми это признавать, но он уже не чувствовал себя комфортно рядом с мальчиком, которого все прошедшие двенадцать лет был обязан звать своим сыном и с радостью это делал. Раньше Томми всегда был просто луноликим малышом, внимательным и послушным, но в последнее время, когда его мягкие каштановые кудри стали превращаться в черные проволочные петельки, а нос по собственной инициативе принялся отважно высовываться вперед, в чертах его лица начало скапливаться нечто, вскоре обещавшее развиться в откровенную привлекательность. Томми уже перерос свою мать и был почти одного роста с Сэмми. Он занимал в доме все больше объема, давил все большей массой, передвигался непривычными способами и отдавал незнакомыми ароматами. Сэмми вдруг стал обнаруживать, что когда Томми проходит мимо, он невольно слегка отступает, освобождая ему дорогу. — Послушай, у тебя на сегодня… ничего такого не запланировано?

— Нет, папа.

Томми явно пребывал в шутливом настроении.

— Значит, никаких походов к «глазному доктору»?

— Ха-ха, — отозвался мальчик, морща нос в не слишком удачной имитации веселья. — Брось, папа.

— Что брось?

— Вообще-то мне пора одеваться. Я в школу опоздаю.

— А по-моему, ты как раз что-то такое замышляешь.

— Нет, не замышляю.

— Если бы ты что-то такое замышлял, мне бы пришлось тебя цепью к ножке кровати приковать. Ведь ты это понимаешь.

— Я просто играл с наглазной повязкой. Только и всего.

— Ладно.

— Я не собирался делать ничего скверного. — Последнее слово голос Томми сплошь обставил вопросительными знаками.

— Рад слышать, — сказал Сэмми. Томми он не поверил, однако свои сомнения постарался скрыть. Ему вообще не нравилось враждовать с мальчиком. Сэмми работал пять длинных дней в неделю, да еще приносил работу на выходные. И терпеть не мог тратить на споры те краткие часы, которые он проводил с мальчиком. Сейчас Сэмми пожелал, чтобы Роза не спала. Тогда он смог бы спросить ее, что делать с этой наглазной повязкой. Ухватив Томми за волосы, Сэмми, отдавая бессознательную дань родительским привычкам своей матушки, яростно затряс голову мальчика из стороны в сторону. — Полная комната игрушек, а ты с десятицентовой наглазной повязкой от Шпигельмана дурачишься.

Точно кривоногий капитан странного фрегата, Сэмми потопал по коридору на кухню, чтобы приготовить Томми завтрак. Их дом в Блумтауме представлял собой довольно аккуратное и симпатичное суденышко. Его покупка последовала за целым рядом опрометчивых капиталовложений в течение сороковых годов, куда входили рекламная фирма «Клей и коллеги», Школа журнальных публикаций Сэма Клея, а также квартира в Майами-Бич для матушки Сэмми, в которой она умерла от инсульта после одиннадцати суток уединенного недовольства, и который был затем со значительным убытком продан — всего через шесть месяцев после покупки. Последней мизерной суммы, оставшейся от золотых деньков в «Эмпайр Комикс», как раз хватило для предоплаты за дом здесь, в Блумтауне. И на долгое время Сэмми полюбил это строение так, как капитану полагается любить свой корабль. Дом являл собой единственное осязаемое воспоминание о его недолгом успехе, а также на данный момент абсолютно лучшее из всего, на что вообще тратились его деньги.

О закладке Блумтауна в 1948 году объявила реклама в «Лайф», «Сатердей ивнинг пост» и всех крупных нью-йоркских газетах. Полностью функционирующий дом типа «кейп-код» с тремя спальнями, полный всякой всячины вплоть до звенящих бутылок молока в холодильнике, был воздвигнут на полу демонстрационного зала бывшего агентства по продаже кадиллаков неподалеку от цирка «Коламбус». Перспективные молодые семьи северо-востока (белые, разумеется) были приглашены навестить павильон «Идея Блумтауна», обойти с экскурсией «Дом Блумтауна» и узнать о том, как на картофельных полях к западу от Айслипа разместится целый город с населением в шестьдесят тысяч человек: город скромных, доступных домов, каждый со своим двором и гаражом. Все поколение молодых отцов и матерей, выросшее на узких лестницах и в переполненных квартирах ржаво-кирпичных районов Нью-Йорка, и Сэмми Клей среди прочих, притащилось туда, чтобы пощелкать модельными выключателями, попрыгать на модельных матрасах, а также лишь на одно мгновение откинуться на спинку шезлонга из прессованного металла на целлофановом газоне. Устремляя свои подбородки вверх, молодые люди пытались поймать воображаемые лучи пригородного солнца Лонг-Айленда. Затем они глубоко вздохнули и почувствовали, что одно из глубочайших томлений их сердец может в один прекрасный день, даже очень скоро, найти отклик. Их семьи были хаотическими механизмами, шумными и порядком расстроенными, что заправлялись топливом гнева и крайностями поведения нахальных умников, а поскольку все то же самое было верно и для Нью-Йорка в целом, нетрудно было поверить, что клочку зеленой травы и разумному плану этажа не потребуется много времени, чтобы утешить ноющие сгустки обнаженных нервов, в которые, как казалось молодым людям, давно уже превратились их семьи. Многие, и Сэмми Клей опять-таки среди них, в темпе потянулись к своим чековым книжкам, резервируя за собой один из пятисот участков, которые предстояло разработать на первом этапе строительства.