Читать онлайн «Тигр. История мести и спасения». Страница 33

Неизвестно, способны ли тигры отличить человека, который целенаправленно желает причинить им боль или ранить, от тех, кто ловит их, обследует, а затем выпускает на волю, не причинив вреда. По этой причине не представляется возможным отдать предпочтение одной из двух противоположных точек зрения, каждая из которых основана на богатом личном опыте. В конце концов все может зависеть от конкретной ситуации — и от конкретного животного. Кроме того, по словам Микеля, «то, что тигр обычно делает, и то, на что он способен, — совсем не одно и то же».

Лучше понять способность тигра к мести можно на примере его отношения к территории и собственности, то есть добыче. В сознании тигра, как и в сознании охотника, эти два понятия практически неотделимы друг от друга. Чувство собственности у тигров, особенно у самцов, выражено предельно ярко: это одна из основных черт их характера, сильно влияющая на поведение животного, особенно когда дело касается территории, спаривания или пищи. Свои границы ревностно охраняют как самцы, так и самки, но именно самец будет насмерть стоять за свою территорию, словно средневековый феодал или современный мафиози. Амурский тигр чувствует себя абсолютным владельцем и царем своего мира: в лесной иерархии он стоит на высшей ступени. Самец может отступить только перед натиском другого, более сильного тигра или, в исключительных случаях, большого бурого медведя. Больше в тайге он никого не боится, и поэтому не раз тигры, почувствовав угрозу или подвергнувшись нападению, набрасывались на вертолеты с верхушек деревьев или очертя голову кидались на открывших по ним огонь людей.

Поединки между животными редко приводят к смертельному исходу, поскольку убийство сильного противника сопряжено с большой опасностью для собственной жизни и требует очень много сил. Вообще в природе смерть — это побочный продукт: хищник убивает дичь не ради убийства как такового, а чтобы пища полежала спокойно, пока ее поедают. Аналогичным образом в борьбе за территорию задача животного не уничтожить соперника, а доказать свое превосходство и вынудить его уйти. Как правило, животные, в том числе тигры, стараются по возможности избегать конфликтов, поскольку драки порой обходятся слишком дорого и жизнь в условиях дикой природы не всегда позволяет такую роскошь. Большинство хищников, например, леопард или волк-одиночка, скорее откажутся от спорной добычи, чем будут рисковать своей шкурой. Но тигры устроены иначе: со своим врагом самец амурского тигра может быть коварным, жестоким и мстительным. Он, как царь Ирод, готов погубить не только чужих детенышей и молодых самцов, но и собственных. Из наблюдений охотников и биологов следует, что амурский тигр временами начинает убивать медведей и диких кабанов просто из принципа. Стайные животные иногда нападают, даже не будучи спровоцированными, но из одиночек именно тигр действует с наиболее изощренной жестокостью.

В Приморье тигры довольно часто охотятся как на черных, так и на бурых медведей, и это поразительно, потому что ни одно другое животное в здравом уме не станет связываться с бурым медведем. Русский бурый медведь относится к тому же виду, что американский гризли; его вес может достигать 450 килограммов, а о его силе и жестокости слагают легенды. И тем не менее известны случаи, когда эти медведи убегали, завидев тигра. «В январе 1941 года я набрел на след очень крупного бурого медведя, — писал тигровед Лев Капланов. — Он шел по лесу и, наткнувшись на следы тигрицы с выводком, пустился бегом прочь»[77].

В общем-то даже средних размеров бурый медведь вполне мог бы составить конкуренцию любому тигру. Так почему же тигр готов вступить в единоборство со столь опасным соперником? И почему в случае поединка он не останавливается до тех пор, пока не разорвет медведя на мелкие кусочки и не разбросает их по месту схватки? Его мотивы еще не до конца поняты и изучены, но есть свидетельства, подтверждающие, что такие эпизоды нередки. Неудивительно, что именно тигра, а не большого бурого медведя коренные местные жители вроде Ивана Дункая и его сына Михаила называют царем леса[78].

Считается, что до прихода китайских золотоискателей и русских поселенцев в Приморье практически не бывало случаев противостояния тигра и человека. Дичь в изобилии водилась в здешних лесах, население было относительно малочисленно, и в обширных джунглях прибрежной Маньчжурии места хватало всем и каждому. К соседству с тиграми давно уже привыкли все народы эвенкийской группы: маньчжуры, удэгейцы, нанайцы и орочи. Они знали свое место и, почитая тигра как высшее божество, старались по возможности не попадаться ему на пути. Однако в XVII веке, когда в регион начали стекаться русские колонисты, хрупкое равновесие было нарушено. Жители Красного Яра до сих пор вспоминают, как их прадеды описывали русских: огромные рыжеволосые существа с голубыми глазами и кожей белой, как у покойника.

В числе новых поселенцев на Дальнем Востоке появились христианские миссионеры, которые, даже будучи безоружными, сумели при помощи одной лишь напористой проповеди оказать серьезное влияние на местный социум. В середине XIX века на Дальнем Востоке был широко распространен шаманизм («шаман» — слово из эвенкийского языка). Коренное население искренне верило, что шаманы служат могущественным богам и поэтому могут управлять силами природы. Поэтому пренебрежительное отношение миссионеров к шаманам и уничижение их могущества современными технологиями стало для них настоящей катастрофой, повлекшей утрату власти и положения. Отчасти это можно сравнить с тем, что испытало русское дворянство, когда большевики захватили власть.

В Приморье этот болезненный процесс продолжался до 1950-х годов. От шаманов ведет свой род удэгейский писатель Александр Кончуга, он вырос в их окружении. «Местные власти ничего не запрещали, — рассказывал он. — Отношение было простое: если ты бьешь в бубен по ночам, это твое дело. Но чиновники в областных центрах были настроены более решительно, и в 1955 году, когда я был еще студентом, в дом бабушки моего двоюродного брата пришла милиция. Кто-то донес, что она была шаманкой, и милиция конфисковала и сожгла ее бубны. Она не пережила такого удара, повесилась». Посредством бубнов шаман общается с миром духов, путешествует по нему. Бубен для шамана — жизненно важный орган, без которого он попросту не может жить.

Помимо нарушения духовных и социальных связей существенный урон был нанесен окружающей среде. Одна из нанайских легенд, записанная в 1915 году, начинается словами: «Однажды, еще до того, как русские сожгли лес…»[79] В этом, как и во многом другом, нашествие русских на Дальнем Востоке напоминает нашествие американцев на Западе. На обоих рубежах имели место торговля пушниной и золотоискательство, были первопроходцы, которые проложили путь по морю и по материку, а уже вслед за ними устремились поселенцы, солдаты, промышленники, начавшие добычу природных ресурсов и проложившие железную дорогу. Однако по ширине Россия почти вдвое превосходит Соединенные Штаты, и хотя свое нашествие русские начали более чем на столетие позже американцев, сочетание экономических, политических и географических факторов сильно замедлило процесс. Тем не менее к 1850 году стало очевидно, что ничто уже не вернется на круги своя ни на одном, ни на другом побережье северной части Тихого океана.

Если развернуть географическую карту и, совместив параллели времени, проследить ход истории на евразийском и американском континентах, то выяснится, что для обоих Европа стала эпицентром мощной взрывной волны, которая принесла с собой как новую идеологию и технологию, так и новые вирусные заболевания с алкоголизмом. В России первыми носителями и провозвестниками перемен стали казачьи отряды. Это были евразийские конкистадоры, легендарные конные воины из личной охраны русского царя, разведчики, которым в ходе покорения Сибири пришлось испытать серьезные лишения — сначала в эпоху торговли пушниной и затем в эпоху колонизации. Коренное население арктического и тихоокеанского побережья, повстречавшееся им на пути, сильно пострадало от их жестокости. Огромное количество местных жителей, включая корейцев и маньчжуров, было убито с плеча, а те, кому удалось уцелеть, были вынуждены платить непомерные подати — преимущественно в виде пушнины. Казаки ни перед чем не останавливались; едва заслышав их приближение, маньчжуры первым делом прятали женщин и детей.

Потерпевшей поражение в Крымской войне в 1856 году России больше негде было применить свои имперские амбиции, кроме как на Дальнем Востоке. Именно казаки вопреки двухсотлетнему договору с Китаем основали первые поселения на берегах Амура. С появления острогов началось завоевание Россией Приморского края. К началу прошлого века казачьи отряды оккупировали большую часть северной Маньчжурии. «Полудикари, черноглазые и неистовые, лучшие наездники в мире, они не слишком ценят вашу жизнь, как, впрочем, и свою»[80], — писал сэр Джон Фостер Фрейзер, британский журналист, в 1901 году путешествовавший вместе с казаками в Харбин — город, построенный русскими в глубине китайской Маньчжурии, в трехстах километрах от границы. Оттуда Фрейзер вернулся в равной мере тронутый казачьим гостеприимством и пораженный их безудержной отвагой. «В атаке им нет равных… Русская песня, такая проникновенная, жалостливая и непостижимая! Тот, кто хоть раз слышал ее в исполнении казаков в могильной тишине объятой ночью бескрайней равнины, сохранит это впечатление на всю жизнь».