Читать онлайн «Лорд и егерь». Страница 50

«Неясно, почему тогда люди Востока так отстаивают идею внутренней свободы», — сказал Виктор.

«В чем противоречие, не понимаю?»

Их диалог или же терял последние признаки логичности или же стал слишком запутанным для подвыпившего Феликса.

«Ведь курение — это пускание дыма, то есть действие, направленное вовне. В то время как алкоголь, его заглатываешь вовнутрь, это нечто желудочное, внутренняя, так сказать, свобода. То есть нечто восточное, поскольку западные люди рассматривают свободу как нечто непосредственно проявляющееся, ощущаемое внешне, вроде курения».

«Потому что арабский Восток — это не настоящий Восток. Настоящий Восток — в России, потому что она окружена Западом. И в России предпочитают возбуждаться, между прочим, внутренним, восточным образом, через желудок — с помощью водки. В то время как Запад уже давно алкоголя не потребляет, а ширяется героином, нюхает кокаин и курит марихуану».

Черный кеб, качнувшись, как будто с пятки на носок, остановился, и подмигивающий таксист указал на пятачок света, танцующий на тротуаре под голой лампочкой перед входом в лавку. Таксист обещал подождать, и они, хлопнув дверью, выпали в некое географическое беспамятство города: тут все друг другу чужие, а потому и ты — чужак — можно сказать, в родной семье. В ожидании перед закрытой дверью толпились пестрые лица разных оттенков кожи — доходяги, алкаши и просто одинокие простолюдины. Кучка ямайских негров-растафари, с девчачьими узбекскими косичками на голове, в узорчатых вязаных шапках марсианского размера, притоптывали под неслышный другим ритм рэги. Иногда они смешивались с толпой, и тогда по ней пробегала рябь полушепота, полуразговора, полушуток — слышался негромкий смех, люди переходили от одного места к другому, собирались в кучки и снова разбредались по углам. «Что тут происходит?» — тоже переходя на шепот, недоумевал Феликс. «Ничего не происходит: торгуют небось гашишем», — сказал авторитетно Виктор. Все это шебуршание шагов и звуков напоминало жизнь за кулисами перед поднятием занавеса. Наша троица приблизилась ко входу с последним полночным ударом колоколов соседней невидимой церкви, и дверь магазинчика распахнулась.

В напоре клиентов, ринувшихся к прилавку, была ностальгическая прелесть продуктовой недостачи и алкогольных запретов, Феликс давно не видал такого ажиотажа в английском магазине. Люди хватали ящики с баночным пивом, бутылки с сидром и водкой. Когда очередь дошла до них, гигантесса-негритянка за прилавком гаркнула: «Водка — вся. Только джин. Берете?» — и с грохотом, не дожидаясь ответа, выставила на прилавок две бутылки «Beefeater»'а[15]. Они взяли две бутылки можжевеловой, не споря, не веря своему счастью и поражаясь правоте новичка этой жизни — Карваланова. (К утру в квартире Сильвы стоял тяжелый дурман елового леса.) Негритянка даже отыскала для них три бумажных стаканчика: цивилизация! Они вышли из магазина победителями, отыскивая в темноте поджидавшее их урчащее такси. Однако победное выражение на лице Карваланова сменилось недоумением, почти паникой, когда он заметил, что у тумбы на тротуаре при выходе из магазина сидит убогого вида пес с необычной подпалиной под глазом и отвислым ухом. Карваланов замешкался, и пес, поднявшись на ноги, потянулся к нему, как свой, завертев хвостом, приблизился к Карваланову и стал лизать ему руку. Карваланов попятился от собаки к такси, подталкивая вперед Феликса с Сильвой. Оглянувшись по сторонам, он успел захлопнуть дверь такси перед самым носом бродячего пса.

«Вперед!» — приказал он водителю, как будто они скрывались от погони. «Домой?» — спросила Сильва. «К реке — чтобы сбить собаку со следу, надо всегда пересечь реку». Видимо, за годы пребывания в заключении у Виктора, кроме мании величия, развилась еще и мания преследования, которая, впрочем, и есть не что иное, как мания величия.

«Ты видишь собаку?» — тянул Виктор за локоть Феликса, вглядываясь в заднее окошко такси.

«Конечно, я вижу собаку. Они тут на каждом углу. Их тут как собак нерезаных».

«А рядом с собакой никого не видишь?» — не унимался Виктор. Феликс снова повернулся к черному окошку, стараясь просверлить тьму сощуренным, как у стрелка, пьяным глазом:

«Я вижу еще одну собаку. Давай выпьем?» — и он стал на ходу разливать джин в бумажные стаканчики, расплескивая эту жгучую хвою на сиденье.

«Собака на углу была одна. Это у тебя в глазах двоится», — сказал Виктор, принимая бумажный стаканчик из рук Феликса. «Я не удивлюсь, если у тебя все в глазах начнет троиться. Из прожитых лет — полжизни в Москве, треть — в Иерусалиме, еще одна треть — в Лондоне. Ты разучился пить, многоуважаемый путешественник».

В ту ночь они восстанавливали свой навык в употреблении непотребного алкоголя (джин без тоника, без лимона, безо льда) в самых непотребных местах от лавочек до подворотен; самым непотребным и экзотическим был берег Темзы. Не набережная, а именно берег, куда они спустились с набережной по каменной, обросшей водорослями, мхом и слизью лестнице. Река обмелела и поблескивала нефтью и нечистотами, а берега и обнажившееся дно было загажено отбросами человеческой цивилизации; но можжевеловая забивала все миазмы бытия, и огни на той стороне реки — то ли Биг-Бена, то ли Сити? — уже казались огнями Замоскворечья, а может быть, река была вовсе не Темзой, а Иорданом каким-нибудь или Рубиконом. Там вдали у реки засверкали штыки — под песни гражданской войны и сталинской эпохи они выбрались снова на набережную и стали пересекать реку по совершенно пустому мосту Ватерлоо, оставляя за собой следы глины и доисторической грязи илистого дна Темзы. Не по этим ли следам отыскал их лорд-егерь?

В поисках уборной они забрели в парк, миновав арку и колонну, заведомо не Вандомскую (хотя арка могла быть и Триумфальной, как в Париже). Парк этот был, во всяком случае, не парижский и, тем более, не московский. Парк был лондонский, английский, в том смысле, что природный ландшафт тут был расставлен человеческой рукой. Они стали бродить в полуночной, предутренней, тернеровской взвеси тумана, обволакивающего, после дневного зноя, купы деревьев, устилающего траву и воду озера, подсвеченного огнями так, что непонятно, где дремали лебеди — на траве или на воде, и были ли это лебеди или же клочья тумана, изогнутые в неподвижном ночном воздухе, как лебединые шеи. Не покидало ощущение знакомой картинки из старой детской книжки, увиденной вновь. И как только дохнуло чем-то родным и знакомым, тут же возникла потребность в этом месте помочиться: чисто собачий рефлекс. Рефлекс этот сработал у всех троих одновременно. Не говоря ни слова, они разбрелись в разных направлениях. Виктор с Феликсом пристроились у деревьев, а Сильва уселась прямо посреди лужайки за кустами.

«Поразительно: мужчине, чтоб помочиться, нужно непременно какое-нибудь укрытие, укромное местечко. А женщина — усядется, где стояла, и делает себе свое дело», — сказал Феликс.

«Потому что мужчине необходимо препятствие, вроде стены или ствола дерева, чтобы продемонстрировать свою силу: изливание мочи для вас — все равно что стрельба по целям. Кроме того, мужчина всегда стремится увековечить свою личность: росписью на снегу, на стволе дерева или на заборе», — донесся до них с полянки за кустами голос Сильвы.

«Как будто женщина не оставляет на снегу собственной росписи!» — возразил им обоим Виктор. «Мужчина скрывается в укромном уголке, потому что ему есть что скрывать. В отличие от женщины, у него все хозяйство наружу торчит, того и гляди, схватят с поличным. Мужчина, справляющий нужду, совершенно беззащитен».

Прав оказался, как всегда, Карваланов. Их едва видимые фигуры были разом выхвачены из полутьмы и тумана лучами полицейских фонарей и фар, скачущими по кустам и лужайкам. Когда через мгновение на гаревых дорожках завизжали тормоза полицейских «фордов», Феликс с Виктором не успели толком застегнуть ширинки, в то время как Сильва поднялась с травы, как будто она поджидала на полянке восход солнца. Подскочившие полицейские потребовали документы и поинтересовались, чем они занимаются в этом парке в такой час. Карваланов отвечал быстро и четко: турист из Вены, обожает Англию, английскую королеву и английские парки. Причем не соврал ни слова: с тех пор как его, едва успев снять с него наручники, выбросили из советского самолета на бетон Венского аэропорта, венцы предоставили ему почетное австрийское гражданство, а сам он лично ничего не имел против английской королевы, более того, обожал английские парки и, как нам известно, замки. Он сообщил полиции тот самый минимум — необходимый для того, чтобы полицейский почувствовал, что его долг выполнен, и вполне достаточный для того, чтобы полицейскому наскучить.

Представители власти уже готовы были удалиться, приняв всех троих за полоумных австрийцев, когда Феликс стал совать свое лессе-пассе полицейскому, задававшему аналогичные вопросы и ему, Феликсу. Он путано и подробно стал объяснять, что он израильский гражданин, но советского происхождения, однако проживающий на Британских островах и переводящий на английский русскую поэму, в оригинале написанную шотландским поэтом. «Мое сердце говорит по-русски, губы по-английски, а ум по-французски — сплошная набоковщина, да?» — «Эта страсть к оригинальности. Она к добру не приведет», — чертыхнулся вслух по-русски Виктор. И снова был прав: к добру это не привело.