Читать онлайн «Винляндия». Страница 70

А в бодрствующем мире, конечно, он был совершенно иным субъектом, настолько тщательно обаятельным, фактически, что поддерживать в себе даже неприязнь к Обвинителю становилось делом нелёгким, даже для преступных дегенератов, коих он помогал упрятывать за решётку. Он проецировал чары, похоже, превосходившие политику, и был известен как в пределах Кольцевой, так и в поле как востребованный раконтёр и бонвиван, ценивший тонкости еды, вина, музыки. Женщины его находили чрезвычайно привлекательным по причинам, коих впоследствии они не могли или не желали изложить точно. Колоритные маленькие бабули третьего мира, окучивавшие цветочные ларьки на жалких городских перекрёстках, кидались к нему с распахнутыми объятьями и вручали, с книксенами, букетики фиалок неизменно впечатлённым спутницам Бирка, обычно — красивым высокомодным подарочкам, на воспоминанья о чьём даже отдалённо периферийном явлении на улице в тот день произвольное количество мужчин уже неслось в какой-нибудь укромный уголок помастурбировать как можно быстрее, не задавая лишних вопросов.

Что ж, вот это жизнь, сказали б вы. Но Бирк домогался большего. Он словил фатальный проблеск того уровня, на котором все знают всех, где, какие бы политические состояния ни процветали и ни умирали ниже, оставались те же люди, Настоящие, из года в год, поддерживая приток к себе того, что желательно. Обвинитель Вонд хотел себе жизни там, лишь очень медленно начиная понимать, что для человека его происхождения иного маршрута к такому не будет, только самоуничижением, пресмыкательством, шестереньем, драчками за чаевые и предложеньем других подобных же намёков на собственное рвение получить на жизненном поле боя внеочередное звание повыше, нежели он вообще когда-нибудь, по понятиям своей вербовки, заслуживал. Хотя личных недостатков у него было хоть отбавляй, ни один не раздражал так, как этот голый зуд стать джентльменом, который воспалялся ещё пуще от упрямого отрицания того, что все и так знали: сколько бы денег он ни получал, сколько бы политических должностей или зачётов из школы хороших манер ему ни перепадало, никто из тех, к чьему числу он стремился принадлежать, никогда бы не стали к нему относиться иначе, нежели как к бандюгану, чьи услуги арендуют за плату.

Однако Бирк вовсе не чувствовал себя никаким бандюганом, больше того, и важнее, никак на него не смахивал. Когда брился, в руке гудит маленькая твёрдая жизнь, видел он перед собой лишь Ломброзово свидетельство карьеры достоверно честной, хватило бы продать его идеи, его верования, кому угодно, на любом уровне. То же было применимо и к его телесному образу, Бирк в те дни известен был как некий Дон-Жуан зоны отдыха, для кого спорт и секс связаны естественно. Со временем он научился распространять свой ломброзианский анализ с лиц на туловища, и обнаружил, что преступные тела действительно существуют. По роду работы он такие наблюдал часто, а кроме того, менее осознанно, искал признаки статуса трансгрессии в женщинах, с какими знакомился и даже каких желал, виновно поникшей головы, скотского выверта ягодицы, воровато напряжённого позвоночника. Некоторые оказывались «отличными поёбками», как Бирк их впоследствии описывал, преимущественно для поддержания репутации, ибо втайне, хоть сексом он наслаждался и бывал им даже одержим, помимо этого он — вообразите — до смерти его боялся. В кошмарах ему приходилось заниматься воспроизводством с женщинами, которые приближались к нему не с уровня пола или земли, но с крутых ракурсов где-то над головой, словно бы не с поверхности Земли вообще, и он не ощущал ничего эротического, а лишь, всякий раз, когда это делалось, ужасную печаль, надругательство… что-то у него отнимали. Он понимал, как-то так, что с этим невозможно было смириться: всякое дитя, произведённое им вот эдак, всякое такое рождение станет ему ещё одной смертью.

Когда к нему в огромное мраморное сплетенье добралась весть о побеге Френези из ПРОПа, Бирк тут же съехал с катушек — прилетел обратно в Л.А., ворвался в крепость на Уэствуде со своим уже-не-подконтрольным рассудком-стояком и краткий промежуток времени вёл себя как террорист, захвативший всё это место в заложники. Никто ничего не знал. В тот момент все они бегали кругами, пытаясь как-то справиться с переработками по связам с общественностью, проистекшими из его «успеха» в Колледже сёрфа. Всё досье на кино-коллектив «24квс», включая Френезино, похоже, временно покинули здание. Дело больше не было Бирковым, и он не мог выяснить, чьё же оно. А к тому времени, как мог бы, уже довёл себя до больше чем измождения, зависнув в дрейфе посреди бессонных внечасовых итераций какой-то приаэропортовой гостиницы, где коридоры населялись мужчинами в измятых костюмах, со сбитыми в перелётах биоритмами и без всякой цели, а гул небесный не прерывался никогда. Он плакал, он бил себя кулаками по голове и телу, осточертело всё, и чувствовал себя лыжником на незнакомом склоне с чёрным ромбом, захвачен тяготением, под контролем, вне контроля… этот спуск занял у него всю ночь и наконец утомил до полной бессознательности. В обратном самолёте до Вашингтона маленькая девочка, рядом с которой он сел, лишь раз взглянула ему в лицо и завопила.

— Он будет меня домогаться, мам! Мы все умрём!

Бирк, что-то прохрипев насчёт занимаемой им должности Федерального Прокурора США, полез за УЛ, однако некоторые зеваки решили, что за оружием, и принялись выть и креститься. Самолёт ещё не тронулся с места. Депрессия его была слишком велика, а терять, как он полагал, нечего, и Бирк перешёл к упорным запугиваниям стюардесс и экипажа, чтобы те высадили девочку с её мамашей из самолёта.

— Сучка сопливая, — прошептал он, когда, вся дрожа, дитя встало и вынужденно протиснулось мимо, проелозив тылами бёдер ему по коленям.

Опять в Вашингтоне, отчаянно стараясь объяснить своё поведение и прикрыть спину, Бирк на самом деле не имел бы времени выследить Френези, как он потом это излагал, но это не уберегло его от фантазий о ней. Вскоре он уже что ни вечер дрочил на её образы, которые мог припомнить, вот лежит в постели, вот сидит в туалете, идёт по улице, как сверху, так и снизу, одетая и голая, а сам Бирк валяется совсем один в кондиционированном воздухе на арендованной тахте с психоделическим орнаментом у себя в новой квартире на Висконсин, в хмуром Ящикоморганье, тянется в прошлое, давят слёзы, а он был уверен, что они не придут никогда. Нет, на работе-то всё прекрасно, отделы мозга в том, что касалось работы, от Френези заизолированы, хотя время от времени сонный вахтёр похоти не задвигал щеколду, обычно вокруг полнолуния, и тогда Бирк ловил себя на том, что направляется на Дюпон-Сёркл и в другие места сборищ молодых и некритичных и старается общаться с хиппи, чёрными и наркоманами, мириться как можно великодушнее с их музыкой и близостью, ищет крепкие стройные ноги, мелкий ливень волос, если повезёт, фатально, и те глаза тихоокеанской синевы, надеясь в свете достаточно отзывчивом отыскать себе девушку, на которую можно спроецировать призрак Френези, кто протянет ему цветочек, предложит косяк — оттяжно! — согласится, чтобы её привели сюда, на эту испятнанную молофьей тахту, чтобы взяли, и — Бирк, Бирк, возьми себя в руки! Но в древней тени свернулся кольцами ещё один советчик, шепча: Оторвись. Бирк знал, до чего ему хотелось, боялся того, что может произойти, если он не сумеет сдержать порыв. Однажды, не слишком много лет назад, трезвый и сна ни в одном глазу, он вдруг захохотал над чем-то по Ящику. Вместо того чтобы достичь пика и увять, смех набирал интенсивности, стоило ему вздохнуть, отклоняясь к некоему состоянию мозга, которого он не мог вообразить, заполняя и затапливая его, голова захвачена и раскручена сверхъестественной лёгкостью, запущена по какому-то курсу, не объяснимому обычными тремя измерениями. Бирк был в ужасе. Перед глазами мелькнул мозг, который сейчас вывернется наизнанку, как носок, а вот что будет потом? В какой-то момент его вырвало, некий цикл разомкнулся, и вот это, как он впоследствии сам стал расценивать, «спасло» его — некий компонент его личности, отвечающий за тошноту. Бирк ему обрадовался, как важному открытию в себе — непредвиденный контроль, которому теперь можно доверить свою безопасность от всего, во что чуть было не вынес его потоп хохота. С тех пор он тщательно старался не хохотать так легко. А вокруг в те дни он наблюдал людей своего возраста, что сдавались опасным порывам весёлости, даже решали больше не возвращаться к постоянным своим работам и жизням. Коллеги отпускали длинные волосы и сбегали с подростками того же пола работать на ранчо психоделических грибов на дальних побережьях. Кабинки туалетов из стеклоблоков и известкового туфа самого Министерства юстиции громыхали и отдавались эхом «Пинк Флойда» и Джими Хендрикса. Куда бы ни глянул Бирк, он видел дефекты контроля — а прочие, в свою очередь, как-то сомневались по части Бирка.