Читать онлайн «Время смерти». Страница 175

И опять, чуть выдавался случай, подходил он к новой партии пленных, вытаскивал кисет, подносил ракии, спрашивал: «Не попадался ли кому из вас, люди, красавец вороной? Белоногий, с большой белой звездой во лбу?»

Пленные переглядывались, отворачивались, не понимая; разве что хорваты да чехи спешили выложить, что знали. И даже более того. А он, убедившись, что они сочиняют уж вовсе без меры, отплевываясь, уходил. И с нетерпением ждал команды двигаться вперед, к Колубаре и Валеву. Самые большие надежды возлагал он на Валево: здесь штабы дивизий, полковники, генералы, здесь мог оказаться и Драган.

Едва генерал Мишич с оперативным отделом штаба армии в сопровождении конного взвода охраны покинул Гукош, как их догнал фельдъегерь с депешами Верховного командования. Не сходя с коня, возле опрокинутых фуражных упряжек, трупов лошадей и валявшихся в грязи патронов, генерал остановился, чтобы ознакомиться с этими сообщениями.

В приличествующих государю выражениях, осыпая похвалами, Верховный командующий престолонаследник Александр жаловал ему чин воеводы.

Мишич не сводил глаз с текста, сраженный внезапно опалившей слабостью. Ему казалось, причиной тому была не только радость; иное, неведомое ощущение возникло у него в душе, и нечто смутное, непонятное заполняло голову. «Страшно тебе чего-то, Живоин?» С самого начала своего пути слышал он голос матери. Поднял глаза: Бачинац исчезал, растворялся вдали между уходящими к Дрине горами.

— Прошу вас, господин воевода!

Улыбаясь, явно взволнованный фельдъегерь протягивал ему жезл воеводы, и волна восторга захлестнула дорогу, ограниченную с обеих сторон изгородью; кто-то из офицеров даже начал палить в воздух из револьвера. Этот восторг и выстрелы рассеяли мглу, затянувшую было его родные края, и вернули ему привычную сдержанность. Резко прозвучал его голос:

— Драгутин, прими это и сунь в ранец! — Он повернулся к офицерам — Не к добру, господа, когда Верховное командование спешит с наградами.

И погнал коня рысью по разбитой дороге, хранившей следы разгрома австрийцев; это была та самая дорога, по которой он с трудом пробирался на автомобиле сквозь толпы беженцев и солдат, чтобы в Мионице принять командование Первой армией. Теперь с гукошских склонов он видел иное.

Вывернулась Сербия, выжила, выгнулась в сторону Савы и Дрины, сбрасывая с Рудника, Сувобора и Малена Балканскую армию Австро-Венгерской империи, и армия эта убегала очертя голову перед все более редкими, но гневными, несущими возмездие выстрелами Первой армии; позади обеих армий воцарялась холодная, избитая тишина под низким, темным небом, которое вот-вот разразится снегом, чтобы похоронить погибших людей и скотину, заровнять окопы и воронки снарядов, засыпать дороги, по которым прошла война.

Медленно продвигался он по дороге, запруженной перевернутыми автомобилями, разбитыми повозками и экипажами, орудиями и снарядными ящиками, полевыми пекарнями, санитарными фургонами, заполненными людьми, мертвыми или умирающими. Медленно двигался он, минуя трупы солдат и лошадей, мимо брошенных винтовок и саперного снаряжения, разбитых ящиков с военными архивами. Он смотрел на все это, и тяжко было у него на душе. Настолько тяжко, что впервые за все время, что проезжал он этой дорогой, не испытал он желания остановиться под дикой грушей, где когда-то сдавал экзамен на капитанский чин, и оттуда бросить взгляд на Бачинац и на свое родное село Струганик.

А Бачинац, в шрамах, с разбитой вершиной, был исполнен усталости. Население сел Подгорины и Колубарской долины разбежалось от картечи и разрушительного артиллерийского огня; вывернутые наизнанку дома одиноко белели в сожженных сливовых садах. Колубара извивалась в месиве полей, растерзанная, точно уж, попавший под косу неумелого косца. От боев словно пострадал даже ветер; изгороди и межевые камни были неподвижны, как испокон веку стояли они на своих местах. И нигде не было птиц. Жадным оком искал он в небе или на полях хоть ворону.

Если сейчас не выпадет снег, люди не пройдут по этим дорогам; пока не зазеленеют сады и леса и свежая листва не украсит Сербию, тишина, оставшаяся после такой напасти, и днем и ночью будет для них одинаково страшна.

Навстречу попадались пожилые мужики, крестьянки и старики, собиравшие на дороге трофеи; они складывали в кучи винтовки и ящики с патронами и перевязочным материалом, рылись в перевернутых фурах. И делали это не спеша, в молчании. Не обращая внимания на него и его спутников.

В селах, где дома зияли темнотой проемов, разбитыми косяками дверей в окружении сгоревших заборов, ни собачьего лая, ни мычания коров, ни петушиного крика, в бездонной тишине судорожно, рывками бежит дорога, раздавленная ужасом ратного побоища. Ничто в мире не содержит в себе такой силы развала и бездумности, как охваченная страхом и чувством мести армия; ничто так не обезображивает землю, как убегающее войско. Кроме тишины, стелющейся перед ним, что для него еще победа?

В канавах, под изгородями лежали и сидели оборванные, грязные австро-венгерские пленные; свое оружие, всем напоказ, они побросали перед собою на дорогу. Когда приближался генерал со своей свитой, солдаты нехотя поднимались, повесив голову и опустив руки, а раненые лишь приоткрывали глаза, и все опять укладывались у изгороди, в сухой бурьян и лебеду.

За спиной, на фронте Третьей армии, разгоралась яростная артиллерийская дуэль; грохот орудий скатывался на затихшие позиции его армии. Остановились Штурм и Степа. Степа особенно опасно. Не могли идти вперед. А он позавчера не решился. Не хватало ему смелости рискнуть во имя великой победы. И Кайафу он лишал возможности завершить подвиг.

— Господин воевода, вот в этом самом садочке вы избавили меня от палок, — тихо, доверительно сказал Драгутин, вплотную подгоняя коня, так что коснулся коленом ноги Мишича.

Мишич молчал, хмурился, ощущая в душе новое незнакомое чувство, в котором не хотел признаваться даже самому себе: впервые к нему обращались, называя воеводой. Причем Драгутин. Может, это и хорошо, что именно Драгутин.

— Верно, Драгутин. Возле вон той сливы, за воронкой, стоял ты, когда я увидал тебя из машины.

— В первой же церкви, какую встретим, должен я поставить свечку за помин души своего командира.

— Того подпоручика, который злобно стегал тебя ремнем?

— Его самого, бедняги. Говорили, погиб на Раяце, три дня назад. От снаряда. Даже в землю опустить ничего не нашлось. А красивый был парень, прости его, господи.

Воевода Мишич похолодел: может быть, и на нем лежит вина за смерть юноши. Сам господь бог не разберет, в скольких смертях он повинен. Виновник и соучастник убиения.

— И от меня, Драгутин, поставь свечку за своего командира, — сказал он и задумался: какие же его распоряжения были ошибочными с тех пор, как он принял командование Первой армией? По какому приказу гибли его солдаты без нужды и необходимости?

Перед глазами у него смешались разбитые фуры, перевернутый автомобиль и три телеги, битком набитые трупами австрийцев. Остановиться бы, присесть в сторонке и вспомнить все бои, которые не нужно было вести.

Впереди затор: крестьянка средних лет с винтовкой за спиной стояла перед толпой растерянных, жалких безоружных австрийцев.

— Вот они вам, эти… вояки, делайте с ними, что хотите, — говорила она, обращаясь к Хаджичу.

— Как же это ты сумела захватить столько швабов? — спросил тот.

— Я их не захватила, господин офицер. Сами вылезли утром откуда-то, нагрянули ко мне во двор и стали ружьями своими грозить, дескать, отведи их в Мионицу. В сербский штаб. Вот этот страховидный чуть разумеет по-нашему. Что мне было делать? Мужик у меня в четырнадцатом полку, если цел еще. А ребята от швабов Побежали на Сувобор, не знаю, живы ли. Свекра моего офицер ихний за два дня до вашего прихода пристрелил из револьвера, точно овцу паршивую уложил. Вот и пришлось мне в Мионицу их вести. Вас увидали, побросали винтовки, так и вышло, будто я их захватила.

— Да ты, сестра, в самом деле их захватила! — весело ответил Хаджич.

— К чему мне их было захватывать, накажи их господь! Убирались бы из Сербии поскорей, глаза б мои их не видели. Нате вам ружьище, мне домой пора.

Женщина положила винтовку в канаву, перелезла через изгородь и полями пошла к селу. Пленные стояли в грязи, таращились на офицеров.

— Пусть убираются к черту! Идут куда знают. Едем дальше, Хаджич, — резко произнес Мишич и пришпорил коня, чтобы поскорее миновать этих людей.

В Мионице они остановились перед корчмой, той, где он принял от генерала Бойовича командование Первой армией. Какие-то пожилые мужики вышли из дома, сбросили шляпы и лохматые шапки, громко и восторженно закричали:

— Слава и честь сербской армии! Да здравствует Живоин Мишич!