Читать онлайн «Между строк». Страница 20

Франкфурт-на-Майне, воскресный полдник

Малгожата,

ты в Париже, и у тебя есть время на чтение книг?! Причем ты даже предусмотрела, что у тебя окажется время на чтение?! Что случилось, Малгося? Где был в это время Дон Маэстро Коэльо? В Париже у тебя должно быть время только на Париж. Разве что ты читала в очереди на выход в аэропорту или в очереди в кассы метро. И та и другая бывают одинаково длинными.

Когда я оказываюсь в очереди, я всегда что-нибудь читаю. Поэтому, если мне светит перспектива там оказаться, я никогда не выхожу из дому без книги. И в машине у меня всегда валяется несколько книжек. В Польше давно, в восьмидесятые годы прошлого века, в очередях за холодильником, за стиральной машиной, за загранпаспортом, за туалетной бумагой, за стипендией, за мясом, за выдаваемыми по карточкам марлевыми подгузниками для моей дочки — скажу кратко, чтобы не наскучить, — за всем, я прочел (в оригинале!) «Войну и мир» Льва Толстого и все увлекательные тома фейнмановских лекций по физике (Ричард Фейнман — нобелевский лауреат по физике). Не думаю, что мой английский был бы таким, каков он теперь, если бы я не учил его в свое время в очередях. Иногда случалось, что я очень жалел, что очередь слишком коротка. Потому что мне хотелось продолжить чтение.

К сожалению, в те годы я ничего не слышал о Дорис Лессинг. Да и позже тоже, к сожалению, ничего. О ее существовании я узнал вечером 11 октября 2007 года, когда Шведская академия наук в Стокгольме обнародовала свое решение вручить Нобелевскую премию в области литературы ей, цитирую, как «эпику женского опыта, который со скептицизмом, страстью и провидческой силой предпринял исследование разделенной цивилизации». Обоснование профессоров, заседающих в капитуле Шведской академии наук, всегда формулируется туманно и малопонятно. Это довольно типичная черта ученых. Непонятным языком они пытаются придать блеск всему, чем занимаются. Но я, сам будучи ученым, давно уже привык к этому. Госпожа Дорис Лессинг, о которой мир слышал так же мало, как и в свое время о Шимборской, приобрела в этот день всемирную известность. Пока что только ее фамилия. Журналисты всего мира бросились на поиски ее книг или тех людей, кто читал ее книги. Скорее, однако, этих последних. Им на следующий день надо было сдавать в газету статьи о нобелевском лауреате. А я заметил, что журналисты сами очень мало читают. Может, у них нет времени, потому что им мало платят и они должны все время посвящать работе? Думаю, ты на эту тему знаешь гораздо больше меня.

Я, как правило, не читаю статей о нобелевских лауреатах по литературе в газетах на следующий день после присуждения премии. Я не хочу, чтобы какой-нибудь журналист или критик подавил меня своей эрудицией, облаченной в похвалы или список аргументов против. Я предпочитаю самолично убедиться, что Шведская академия наук, в очередной раз ошиблась, или что она на этот раз абсолютно права. В самом лучшем и самом большом франкфуртском книжном магазине «Хугендубель», в том самом, где я покупаю книги для твоего мужа, Дорис Лессинг получила на следующий же день пятьдесят квадратных метров своих полок, стеллажей, экспозиционных площадей и т. п. С тех пор как я сам стал писать книги, я обращаю внимание на такие организационные «мелочи». Я всегда восхищался и сейчас восхищаюсь проворством немецких книгоиздателей и книготорговцев, умеющих практически моментально отреагировать на спрос. Они тут же отреагируют соответствующим предложением. В течение нескольких часов (sic!) они сумели выставить практически все, что было издано у Лессинг по-немецки! Считаю, что капитализм и свободный рынок способствуют развитию чтения, и вижу в этом также большую заслугу Шведской академии наук. Если бы Нобелевскую премию по литературе присуждали каждый месяц, то книгоиздатели чувствовали бы себя как на седьмом небе. Да и книгопродавцы тоже. Не говоря уже о фирмах типа DHL, Federal Express, TNT и множестве других, развозящих посылки с книгами по всему миру. Кроме того, мне кажется, что среднестатистический IQ нации тоже существенно подрос бы.

Лессинг для немцев имеет особое значение не только из-за фамилии, звучащей по-немецки. Ее вторым мужем (за которого она вышла в 1945 году) был немецкий эмигрант Готфрид Лессинг. У них родился сын Петер. После ее развода (второго развода), в 1949 году, он остался с матерью, а она не стала менять фамилию, осталась Лессинг. Сестра ее второго мужа, Ирен Лессинг, была женой Клауса Гизи и матерью Грегора Гизи. А этот последний уже много лет очень известный в Германии и чуть ли не самый противоречивый — после Оскара Лафонтена — политик на левом крыле политического спектра (кое-кто отождествляет его даже с коммунистами, потому что Гизи родом из бывшей ГДР, где он был членом коммунистической СЕПГ). Немцы, естественно, подчеркнули в своем комментарии этот национальный немецкий привкус Нобелевской премии Дорис Лессинг. Впрочем, это не только немецкая черта. Мы, поляки, тоже с удовольствием роемся в биографиях нобелевских лауреатов в надежде найти польские корни или хотя бы связи с Польшей. Всегда хочется присоединиться к всемирному восхищению.

Молодая продавщица книжного магазина без колебаний посоветовала мне купить «Золотой блокнот» (нем. Das goldene Notizbuch). Она говорила, что, в сущности, именно за эту (очень старую, вышедшую в 1962 году) книгу Дорис Лессинг получила свою премию. Я ей точно так же, без колебаний, поверил. Когда у человека нет аргументов, он верит всему. Особенно молодой интеллигентной привлекательной женщине, источающей тонкий аромат духов «Narciso Rodriguez» (в последнее время для меня это самый чувственный женский парфюм; он тебе знаком?).

Неделю спустя я уже точно знал это из статьи во «Frankfurter Allgemeine Zeitung» от Марселя Райх-Раницкого, этого немецкого гуру (многими искренне ненавидимого) от литературной критики. Иногда я встречаю его на улице. Он уже много лет живет во Франкфурте. Раницкий заявляет в своей статье, что из всех книг Лессинг только «Золотой блокнот» стоит купить или взять в библиотеке (Райх-Раницкий формулирует свои оценки просто, однозначно и часто грубо, читатели его любят, писатели ненавидят). За три вечера я прочитал эту книгу. По мнению Раницкого и самой Лессинг тоже, эта книга очень автобиографична. Если это правда, то Лессинг оказывается такой, какой ты представляла ее в своем письме. Очень феминистски настроенная и в то же время решительно противящаяся тому, что она феминистка. В «Блокноте» это четко видно. Для Лессинг любовь и секс неразрывны. Ты права. В постель надо идти с мужчиной, которого любишь. А когда перестаешь его любить, надо найти другого. Две героини «Блокнота» живут точно по этой схеме, которая для Лессинг представляется единственной честной. Ее биография показывает, что и жила-то она так. С той лишь разницей, что Лессинг ни в прошлом не делала, ни сейчас не делает из этого (при своем авторитете нобелевского лауреата) феминистского лозунга. Совсем наоборот: она трактует его как очень женский и не хочет за права на женскую — назовем это так — (поли)сексуальность выходить на баррикаду. Это много пережившая умная женщина, и она сама знает, что мужчины другие. Нередко они совершенно не соединяют секс с любовью. Чаще всего они трактуют это как два параллельных бытия. Лессинг принимает эту досадную «незрелость» мужчин как естественную черту противоположного пола, не ударяясь в панику, не протестуя. Несмотря на это, на роман «Золотой блокнот» в мире смотрят — явно вопреки воле автора — как на классику феминизма. Уже в 1982 году сама Лессинг однозначно дистанцировалась от такой интерпретации в интервью для «New York Times» (сентябрь 1982 года), сказав:

«Феминистки требуют от меня какого-то религиозного акта, который они сами не слишком точно исследовали. Они хотят от меня своего рода свидетельства принадлежности. Более всего они желали бы услышать от меня: „Я на вашей стороне, сестры, в вашей борьбе за тот золотой день, в который грубые мужчины исчезнут с лица земли“. Но на самом ли деле они хотят, чтобы кто-то придерживался таких простецких взглядов на отношения между мужчинами и женщинами? К сожалению, хотят. С громадным прискорбием я пришла к этому выводу…»

Дорис Лессинг пришла к этому выводу уже двадцать шесть лет назад, тогда как некоторые феминистки не могут понять этого даже сегодня.

Упомянутый тобой лондонский визит к Дорис Лессинг представителя Нобелевского комитета, как видно, ни к чему не привел. И очень хорошо. В противном случае я никогда не взял бы в руки «Золотой блокнот», который стал для меня важной книгой.

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

я уже дома. К сожалению. Почему «к сожалению»? Потому что в первый же вечер по возвращении я онемела от того, чтό услышала в телепрограмме «Стоит поговорить». Тема: «О чем должен знать каждый парень, или Государственная политика сексуального воспитания». Гостей ради всеобщего спокойствия пригласили, руководствуясь принципом политического равновесия. Левые были представлены профессором Сенишин, депутат Януш Паликот выступал от партии «Гражданская платформа», были и правые, хотя на этот раз мелкий калибр представителей этой партии выдавал характер их убеждений. Поэтому обойдемся без фамилий. Присутствовала молодая женщина, имени которой мне не хотелось запоминать, поскольку то, что она говорила, и ее уверенность в собственной правоте свидетельствовали скорее о ее глубокой интеллектуальной провинциальности, чем о серьезных достижениях. Кроме того, в дискуссии принимал участие преподаватель лицея, бубнящий то же самое, что и она, но на нелогичность его мышления указывали даже красные носки. Смелый. Sic! К тому же не только красные, но и короткие. Ну и еще прущийся от самого себя Войцех Цейровский[41], звезда польских СМИ. Этот, не обращая ни на что и ни на кого внимания, претендует на то, что только он один знает правду. Так было и на этот раз. Он придерживался принципа «лучший способ защиты — нападение». К этому следует еще добавить невоспитанность, раздражительность, злость и абсолютное отсутствие толерантности по отношению к мнению других людей. Ничего нового. Цейровский всегда такой. Однако, когда я услышала, как багровый от злости «кумир» говорит с профессором Сенишин (чтобы было понятно, это не мой политический выбор), заявляя, что она дура, а с дурами не спорят, я не могла поверить в то, что в студии не оказалось никого, кто бы… Закончи сам. Я никогда не воспринимала провокации Цейровского всерьез, ни как его слушатель, ни как журналист. Несмотря на это, когда он еще мнил себя «ковбоем», а обо мне писали, что я «очень привлекательная змея тысячелетия» (скромность не позволяет написать мне больше), я хотела пригласить Цейровского в передачу «Мужской стриптиз». Когда я ее вела, она выходила в прямом эфире. Я знаю, что он отказался от участия не сразу, уточнил, идет ли речь о «программе той дамочки, которая кладет ногу на ногу». К сожалению, мы не встретились в студии, и дамочка так и не смогла задать ему несколько вопросов. Каких? Ну, из которых стало бы ясно, что дамочка не боится «ковбоев», которые, для того чтобы доказать свою исключительность, заявляются в студию босиком, а чтобы как-то занять руки, держат термос. Дамочке было все равно, что в нем — молоко или кипяток. Потому что она в своей жизни уже видела парочку таких крутых парней и знает, что достаточно навести на такую «звезду» лупу, прижать пальцем и… ну, ты понимаешь.