Читать онлайн «Американская история». Страница 95

Так и я сам, так и расстояние между нами
имеет сходство с отпущенным на волю цунами,
обрушенное на неподвижный остров
с одиноко брошенным там маяком,
в результате, оставляя его не только разрушенным,
но и вообще как бы ни при чем
ни к проходящим кораблям, ни к мигающему свету...
А потом,
как бы празднуя свою удавшуюся победу,
устремляется дальше,
даже не пытаясь скрыть своего простого коварства...
Так и я сам,
так и расстояние между нами разрушает пространство.

Как удержать,
когда если протянешь руку,
то упираешься в воздух?
И рука, почувствовав бессилие и скуку
бесформенной пустоты,
которая давно перешла с тобой на фамильярное «ты»
и пытается стать еше ближе,
не хочет менять на нее уходящую чуткость пальцев.
Чуткость, существующую теперь только
для примитивного дела.
Чуткость, давно разучившуюся трогать
нежность твоего тела.
И в этом предчувствуя схожесть своей судьбы
с судьбой давно вымерших неондертальцев.

Как удержать, когда взгляд выхватывает
только конкретные очертания конкретных предметов
и не может растечься по твоему
тоже плывущему взгляду,
выделяя только слова:
«нет, нет, так очень сильно, пожалуйста, не надо».
И отсутствие реальных границ
позволяло ему вобрать в себя фантастическое
смешение тел
и никогда не виданных лиц,
и еще приоткрытый в удивленной страстности рот...
Но сейчас, когда все стало наоборот,
и взгляд различает только переднюю ножку стола
или плохо окрашенный подоконник,
он чувствует себя,
как чувствует покойник,
вернее, как чувствует его чуть приподнявшаяся
кверху душа,
что больше, к сожалению, ей никогда
не придется войти в это тело...
Так и я, так и мой взгляд, пусть и несмело
Уже не может соединить тебя со словом «судьба».

Можно ли удержать,
когда бесконечность разлук
не рождает больше ночного желания.
И любой, смешавшийся с ночью звук
легко выводит сознание
из ненужности снов.
Когда слово «вновь»
наслаивается на еще одно «вновь»
и так без конца,
и губы забывают черты твоего лица
и боятся уже никогда не вспомнить. Когда
одиночество настолько становится частью тебя,
что даже окутывает уютом и паутиной тепла...

Только тогда память пытается воскресить и вернуть
неизбежность не только разлук, но и встреч,
и мозг снова начинает нашептывать
сначала слово «путь»,
а потом «сберечь».

Я буду просыпаться под лучом
уже давно привычного рассвета,
его чуть-чуть рассеянного света
достаточно мне будет. Кто о чем,
а я все о газетах.
В их приметах
и в новостях родившегося дня
январь я отличу от января.

А позже, выходя со своего двора,
в костюме, чудной бабочке и с тростью,
как будто бы я собираюсь в гости,
как будто у меня есть в этот день дела.
Я сяду в незаполненный трамвай,
открою непрочитанную книгу,
нелепо обижаться, но обиду
нелепо сдерживать.
И как бы невзначай
я взгляд перевожу на тротуар,
где жизнь себя торопит суетливо,
и в этой суете есть счастье мига,
который я с годами растерял...

А может, был и прав Хемингуэй,
решив вопрос со старостью своей.

Там же, растворенные клеточной плазмой,
оказались и губы,
когда-то ласкавшие кожу на твоей шее,
так, что дергалась жилка и замирала, немея,
не то от щекотки, не то от страха,
а скорее
от предчувствия обреченного краха
всего замеревшего тела,
раздавленного и втертого в эти паутинные жилки.
И частично рассыпавшиеся его опилки
смешались с липким запахом вспотевшей груди
и с непонятно чьим,
не то его, не то твоим,
голосом, шепчущим: «Подожди, подожди».

Но время
постепенно лишило память движения,
превращая фильмы воспоминаний в тусклые фотографии
двух или трех случайно оставшихся сцен,
и в какой-то момент ты решила,
что это прошло совсем,
что тебя отпустило,
и ты можешь заняться чередой накопившихся дел.
Например, накормить ребенка,
родившегося, ты так и не поняла,
как и когда,
и успевшего вырасти лед до восьми,
и сказавшего тебе: «Отпусти
мою руку, мне больно».
И ты разжала затекшие пальцы
и, пробуя шевельнуть ими, подумала,
что, наверное, не хватает кальция.
И, посмотрев па своего случайного мужа,
представив, что с ним, как всегда,
придется сегодня спать,
решила, что надо будет сказать,
что ты устала и немного простужена,
если не повезет и не удастся сразу заснуть,
нагружая кровать
тяжелым сном,
и, почувствовав его желание к тебе прикоснуться,
пробормотать: «Завтра, потом» —
и отвернуться.

А утром проснуться разбитой
с одним лишь желанием быстрее попасть на работу,
и остаться забытой.
И молить Бога,
чтобы память твоя,
разоренная и опустевшая от разлуки,
подменилась памятью клеток, и та,
выдавленная из груди, шеи, бедра,
и даже мизинца,
вновь воскресила руки,
которые только и могут тебя коснуться,
чтобы потом присниться.

Гляди, раскачивает сумерки луна,
и лампа вторит ей притихшим светом,
и ты пока что не спеши с ответом,
пока мы лишь с тобой в начале сна,
который, как и губы, пахнет летом.

родить ребенка, мальчика, назначить
ему смешное имя Элиот и плачем
его смешать день с ночью,
так же, как дождем
окно мешает тишину квартиры.
Я б просыпался рано, на настиле
забот и спешных дел,
и мы вдвоем с наследником
их дружно выполняли, готовя молоко,
а ветер бы бросал в окно
обрывки тьмы.
Мы б пристально глядели,
как сумерки домов на улице серели
и покрывались светом.
Элиот, прижавшись к папе,
жевал бы молоко,
его глаза синели,
переходя в мои.
Да и его лицо,
да и мои черты...
Как будто сон,
подумал я невольно,
уже не разобрать, где я, где он,
как будто время сбросило кольцо,
и снова я стою у изголовья.