Читать онлайн «Амальгама счастья». Страница 37

— Сергей Петрович, послушайте меня, прошу вас!..

Однако договорить ей не удалось. Давно знакомый, почти близкий, некогда ласковый и приветливый человек с гадливостью выдернул свою руку из Дашиной, будто бы она была грязной, нелепой нищенкой, осмелившейся прикоснуться к нему где-нибудь в подземном переходе. Уже не просто суховатым, а ледяным, словно утыканным колючими иголками голосом он произнес:

— Нет уж, голубушка, это ты меня послушай, пожалуйста. Мне все теперь известно. Не знаю, да и не хочу знать, как тебе с твоим любовником удалось обвести вокруг пальца мою мать, что вы там ей наплели и каким образом заставили оформить на тебя управление Фондом… Она всегда была у нас с капризами, но теперь это уже неважно. Самое важное для меня — сберечь состояние семьи и оградить этот Фонд, любимое детище родителей, от шантажистов и растратчиков — да, сберечь и оградить! И если понадобится, я сделаю это даже против воли Веры Николаевны. Да нет, что я говорю — против воли! Если бы она только знала, каких козлов запускает в свой швейцарский огород, — да разве она поступила бы так!..

Его длинные пальцы застучали по столику, выбивая замысловатую дробь, и Даша вздрогнула. Во время его витиеватой речи она сидела опустив глаза и подавленно молчала — какой смысл спорить и объясняться, если дядя, кажется, для себя уже все решил, а приговор вынесен и обжалованию не подлежит? Зачем настаивать на собственной невиновности, когда Сергею Петровичу, видимо, просто выгодно, чтобы Даша оказалась низкой, подлой, корыстной обманщицей?… Но раз уж в воздухе повисла пауза — она ею воспользуется. Просто потому, что нельзя же дать четвертовать себя, даже не пытаясь кричать и сопротивляться.

Она быстро набрала воздух в легкие и заговорила: — Я ничего не знала о намерениях бабушки вплоть до самой ее смерти — это раз. Я до сих пор не видела ее распоряжений полностью: у меня украли письмо, в котором она рассказывала мне о Фонде и которое я даже не прочитала, — это два. Человек, который звонил вам, не имеет больше ко мне никакого отношения, и я даже не знаю, чего он хотел от вас, — это три… Да господи же, Сергей Петрович, ну вы же знаете меня так давно — неужели такой малости, обычной клеветы, вам хватило, чтобы вы записали меня в авторы всей этой гнусной истории?! Ну, пусть вы недолюбливаете меня и, может быть, никогда не относились ко мне хорошо — но чтоб такое!.. — И она умоляюще взглянула на Плотникова.

Однако этот короткий взгляд подсказал Даше больше, чем могли бы сказать долгие часы объяснений. Выражение лица у дяди было таково, что холод безнадежности разлился у нее в груди: все уговоры, все мольбы явно были бессмысленны, а Даша была не настолько глупа, чтобы скрывать это от себя. Легкий вкус презрения к самой себе тронул ее губы — зачем унижаться перед этими людьми, зачем мечтать о несбыточном? Разве не знала она уже слишком хорошо, что ей нет ни места, ни счастья, ни надежды на этой земле; разве не ведала она, куда на самом деле ей нужно идти и к чему стремиться?… И, осознав, что впервые эта мысль встала перед ней во весь рост, во всей своей полноте и яркости, что впервые этот выход показался ей единственно возможным и верным, Даша испуганно отвела глаза в сторону от собеседника, точно боясь выдать ему свои тайные желания.

Между тем Сергей Петрович, ничуть не заметив ее смятения, брезгливо поморщился в ответ на Дашину тираду, вновь закурил и бросил ей — пренебрежительно и тихо:

— Только не надо считать себя умнее других, дорогая моя. Все эти сказки — «не знала, не читала, не имеет ко мне отношения» — ты, пожалуйста, рассказывай кому-нибудь другому. Впрочем, может быть, я не прав, и вы действительно уже умудрились поссориться, и ты не совсем в курсе последних событий?… Ну так это обычное дело — шантажисты редко пылают взаимной симпатией, рано или поздно они начинают жалить друг друга, как скорпионы в банке… Так, если хочешь, я тебе расскажу о нашем весьма небезынтересном разговоре с этим твоим И. Антоновым — так, кажется, его величают в ваших современных газетенках?

Он помолчал, словно давая племяннице время для оправдания, но на сей раз она не проронила ни слова, и Сергей Петрович продолжил:

— Он позвонил мне вчера. Рассказал, что именно будет сегодня в московской прессе, советовал не пропустить… — И дядя криво усмехнулся. — Оцени, кстати, Дашенька, мою деликатность — я не стал разыскивать тебя сразу, мгновенно, по горячим следам, не поверил этому мерзавцу — тем более что он уверял, что тебя нет в городе… Но главное в том, что я хотел подождать, удостовериться, надеялся, что все это клевета, как ты и пыталась мне тут доказать. Увы — все оказалось в точности так, как и предупреждал Антонов. В газетах и в самом деле появилась информация, в том числе глубоко семейная, интимного характера, которой вряд ли могли владеть широкие массы и которая могла исходить только от тебя. Ты действительно не пожалела ни бабушкиного доброго имени, ни наших доверительных с тобой отношений, вывернув всю финансовую подноготную Плотниковых и Бахметевых — вплоть до перечисления ценностей, которыми мы владеем на вполне законных основаниях… Ты бросила тень на все, чем мы жили, на наше семейное доверие друг к другу и к умершей матери, намекнув, что бабка оставила тебе Фонд только потому, что ты единственная способна продолжить ее доброе дело и не разворовать, не загубить, не опошлить идею Плотниковых… И ты еще издевалась, когда спрашивала меня тогда, на кухне, не затрагивают ли моих интересов бабкины распоряжения насчет тебя, а я-то, дурак, вполне искренне обсуждал с тобой только это дурацкое зеркало… О господи, да как ты только могла!

Его передернуло так откровенно, так явственно, что Даша почувствовала, как стыд волной заливает ее лицо, и невольно ощутила себя действительно виноватой. Все это было так чудовищно, так грязно, так постыдно, она, в сущности, так понимала чувства, обуревавшие сейчас ее родственников, что и в самом деле посчитала себя ответственной за происходящее. Какая, на самом деле, разница — сама она инспирировала всю эту возню в прессе или это сделал Игорь благодаря ее наивности, доверчивости и неумению договориться с ним? Ведь когда-то она действительно много рассказывала ему о своей семье, че1 м он и не преминул теперь воспользоваться; она допустила, чтобы письмо Веры Николаевны попало в чужие руки; она, наконец, тянула, откладывала разговор и с ним, и с дядей до последнего, надеясь, что все как-то утрясется само собой, ее приятель одумается и у нее будет время разобраться во всей этой запутанной истории… Да к тому же ее сердце, ее мысли были так переполнены Зеркалом, собственными чудесными путешествиями, вновь обретенной загадочной, непонятной любовью, что все прочее казалось ей несущественным… «Вот и получай теперь, — с ненавистью сказала Даша сама себе. — Нет, верно сказал кто-то, что за глупость после двадцати пяти лет следовало бы установить уголовную ответственность! Получай!..»

Видимо, Дашино лицо столь красноречиво выражало сейчас владеющие ею чувства, что даже Сергей Петрович ощутил нечто вроде брезгливого сожаления к этой дурочке, так неумело, так непрофессионально занявшейся в данном случае «связями с общественностью»… Уже немного спокойнее он закончил свою обвинительную речь:

— Но самое гадкое, как ты догадываешься, даже не в этом. Отвратительней всего оказалась ваша пропозиция, которую Антонов имел наглость сделать мне, не забыв упомянуть при этом, что все переговоры я должен вести только с ним, а не с тобой — нет, каков нахал, а?! Он еще будет диктовать мне, с кем я должен обсуждать свои собственные дела…

И дядя вновь так разволновался, что сигарета выпала у него из правой руки, а левой он вдруг начал потирать ту сторону груди, за которую обычно при сильном стрессе хватаются сердечники «со стажем»… Впрочем, на сей раз он успокоился довольно быстро.

— Итак, если я правильно понял, ты готова немедленно передать мне, как нынешнему главе семьи, все права на управление Фондом, подписать все соответствующие документы и даже в ближайшее время обеспечить в респектабельной прессе необходимую информацию на сей счет (разумеется, вся информация — только после моей цензуры и под нужным углом), если я… ну, скажем так, немедленно выплачу тебе и твоему любовнику весьма круглую сумму наличными. Правильно?

И Сергей Петрович пристально, испытующе взглянул на свою родственницу. Может быть, если бы Даша находилась сейчас в ином душевном состоянии, то заметила бы даже некоторое облегчение в его глазах, после того как самое трудное было сказано. Заметила бы она и то, что на самом деле действительно грязное, шантажистское предложение Игоря, при всем видимом отвращении дяди к этой стороне дела, казалось ему все же, может быть, наилучшим, хотя и крайне дорогостоящим выходом из той пучины позора и морального унижения, куда они все угодили. Но девушке было сейчас не до анализа. Голова ее болела, словно сдавленная жестоким огненным обручем. Она была по-настоящему раздавлена, уничтожена, смешана с грязью. И никакие попытки оправдаться уже ничего не могли изменить в ее судьбе…