Читать онлайн «Девушки из Шанхая». Страница 47

— Эта Мэй думает только о себе. Ее прелестное личико скрывает злое сердце. У нее всего одна обязанность, и ту она не выполняет. Перл, ты сидишь здесь и целыми днями заботишься о своей никчемной дочери. Но где же ребенок твоей сестры? Почему она не родит нам внука? Почему, Перл, почему? Потому что она эгоистка, потому что не желает помочь тебе или кому-нибудь из нас.

Я не хочу верить в подобные вещи, но нельзя отрицать, что Мэй сильно изменилась. Мне как ее цзецзе следовало бы положить этому конец, но мы с родителями не могли справиться с ней, когда она была ребенком, а теперь я и подавно не знаю, что мне с ней делать.

Словно чтобы еще больше все усложнить, Мэй постоянно звонит мне с площадки и шепчет:

— Перл, что, черт побери, мне им сказать, чтобы они несли ружья на плечах?

Или:

— Что, черт побери, им сказать, чтобы они сбивались в кучу, когда их бьют?

Я послушно перевожу все на сэйяп, потому что не знаю, как мне реагировать.

К Рождеству наша жизнь входит в колею. Мы с Мэй живем здесь уже двадцать месяцев. Мы зарабатываем и можем позволить себе небольшие развлечения. Отец Лу зовет нас транжирками, хотя мы тщательно рассчитываем все расходы. Я мечтаю о модной стрижке, которую не делают в китайских кварталах. Но в салонах красоты, расположенных в западной части города, мне отказывают, говорят, что они не стригут китайские волосы. Наконец в одной из парикмахерских соглашаются постричь меня поздно вечером, чтобы мое присутствие не оскорбило белых посетителей. Было бы здорово купить машину — подержанный четырехдверный «плимут» можно купить за пятьсот долларов, — но до этого нам еще далеко.

Пока же мы ходим в кинотеатры на Бродвее. Даже если мы платим за лучшие места, нам все равно приходится сидеть на балконе. Но мы не жалуемся, потому что фильмы поднимают нам настроение. Мы аплодируем, видя на экране Мэй в роли падшей женщины, молящей миссионера о прощении, или Джой в роли сироты, которую Кларк Гейбл несет в сампан. Видя на экране прелестное лицо дочери, я начинаю стыдиться своей темной кожи. Я покупаю в аптеке крем с земляным жемчугом, надеясь, что мое лицо примет цвет, подобающий матери Джой.

За время, проведенное здесь, мы с Мэй из побитых жизнью красоток, ищущих, где бы спрятаться, превратились в молодых жен, пусть и не вполне довольных своей участью, — но есть ли такие? Мы с Сэмом занимаемся постельными делами, как и Мэй с Верном — благодаря тонкости стен я знаю это наверняка. Мы приспособились к тому убежищу, что нам досталось, мы приняли его и по мере сил пытаемся получить удовольствие. В канун Нового года мы наряжаемся и идем в клуб «Паломар», но нас туда не пускают, потому что мы китайцы. Стоя на улице, я поднимаю глаза и вижу полную луну. Она кажется мне расплывчатой и усталой, потускневшей из-за уличных огней и автомобильных выхлопов. Как сказал один поэт, даже лучшая из лун не минует печали.

Мы снова в Шанхае. Вокруг слышится громыхание повозок. На земле сидят нищие с протянутыми руками. В окнах висят жареные утки. Уличные торговцы склонились над своими тележками — они варят лапшу, жарят орехи и тофу. Зеленщики торгуют китайской капустой и дынями. Фермеры приехали в город, сгибаясь под тяжестью корзин с живыми цыплятами и утками и разделанных свиных туш, привязанных к жердям, лежащим на их плечах. На женщинах — облегающие чонсамы. Старики сидят на перевернутых ящиках и дымят трубками, согревая ладони в рукавах. По земле плывет густой туман, обвивая наши ноги, затекая в переулки и темные подворотни. Над нашими головами болтаются красные фонари, чей свет делает все похожим на жутковатый спектакль.

— По местам! По местам!

Родина исчезает, и я вновь оказываюсь на съемочной площадке, куда пришла вместе с Мэй и Джой. Прожекторы освещают фальшивый пейзаж, по полу едет камера. Рабочий устанавливает микрофонную удочку. На дворе — сентябрь 1941 года.

Джой сидит на коленях у своей тетушки и выглядит довольной и встревоженной одновременно. Ей три с половиной года, и она прелестна — «ну прямо как тетушка», говорят все вокруг. Мэй и в самом деле замечательная тетя: она находит работу для своей племянницы, водит ее на съемочную площадку, следит за тем, чтобы у нее были самые лучшие костюмы и чтобы она всегда попадалась на глаза режиссеру, когда тому понадобится невинное детское личико. За последний год Джой так много времени провела со своей тетушкой, что общение со мной ей нравится не больше прокисшего молока. Я воспитываю ее, заставляю есть вовремя, одеваться подобающим образом и уважать бабушку и дедушку, дядюшек и всех, кто старше. Мэй предпочитает заваливать Джой подарками, поцелуями и разрешает ей целыми ночами наблюдать за съемками.

Меня всегда называли умницей — это признает даже мой свекор. Но то, что два года назад показалось мне неплохой идеей, было большой ошибкой. Когда я разрешила Мэй брать Джой с собой на съемки, я не осознавала, что сестра введет мою дочь в совершенно другой мир — блестящий и не имеющий ко мне никакого отношения. Когда я сказала об этом Мэй, она нахмурилась и покачала головой:

— Все совсем не так! Сходи с нами на съемку, и ты увидишь, чем мы занимаемся. Увидишь, какая Джой прекрасная актриса, и передумаешь.

Но дело не в Джой. Мэй хочет продемонстрировать, какая она важная персона, а мне следует сказать ей, как я ею горжусь. Это идет еще с детства.

Итак, сегодняшним вечером мы погрузились в автобус вместе с нашими соседями, которых Мэй также устроила на работу. Добравшись до студии, мы проезжаем через ворота и отправляемся прямо к костюмерной, работницы которой швыряют нам одежду, не интересуясь нашими размерами. Мне достается грязный жакет и пара широких мятых штанов. Мне не приходилось надевать подобную одежду с той поры, как мы с Мэй покинули Китай и оказались взаперти на острове Ангела. Я попробовала попросить что-то более подходящее, но костюмерша мне отказала:

— Вы должны выглядеть очень грязными. Понятно?

Мэй, обычно исполняющая роли блестящих злодеек, тоже взяла себе крестьянский наряд: мы будем сниматься вместе.

Все переодеваются в огромном неотапливаемом шатре, не дающем какой-либо возможности уединиться. Хотя я каждый день одеваю свою дочь, сейчас это делает ее тетушка: снимает с Джой шерстяной свитер и помогает ей надеть штаны, такие же темные, грязные и широкие, какие мы когда-то носили. Потом мы отправляемся к гримерам. Наши волосы убирают под тугие черные косынки. Волосы Джой завязывают в несколько хвостиков, и ее голова начинает напоминать грядку, усеянную диковинными черными растениями. Наши лица покрывают темным гримом, и я вспоминаю, как Мэй мазала мне лицо смесью крема и какао. Затем мы вновь выходим на улицу, чтобы нас обдали грязью из распылителя. После этого мы ждем начала съемок в искусственном Шанхае. Наши широкие черные штаны развеваются на ветру подобно темным призракам. Для тех, кто родился здесь, это — единственный шанс попасть на землю своих предков. Тем же, кто родился в Китае, декорации позволяют на секунду почувствовать себя в ином месте и времени.

Надо признать, что мне приятно видеть, как съемочная группа любит мою сестру и как ее уважают актеры массовки. Ее смех, улыбки и болтовня с друзьями напоминают мне о том, какой она была в Шанхае. Однако я постепенно понимаю, что многое в процессе съемок выводит меня из себя. За торговцем цыплятами сидят несколько мужчин и играют на деньги. Другие изображают, будто курят опиум — прямо на улице! Почти у всех мужчин волосы заплетены в косы, хотя дело происходит после провозглашения Республики, а судя по тому, что говорится о вторжении недомерков, — через четверть века после этого события. А что до женщин…

Мне вспоминается фильм «Жестокий Шанхай», который мы с Сэмом, Мэй и Верном недавно видели в кинотеатре «Миллион долларов». Режиссер Джозеф фон Штернберг жил в Шанхае, и мы ожидали увидеть что-нибудь, напоминающее наш родной город. Но это была всего лишь очередная история про то, как женщина-дракон вовлекла белую девушку в мир азартных игр, алкоголя и прочих ужасных вещей. Мы хохотали над рекламными плакатами, возглашающими: «Люди живут в Шанхае по многим причинам… и большинство из них ужасны». К концу нашего пребывания в Шанхае я и сама так думала, но мне все еще больно видеть, как мой родной город — азиатский Париж — изображают в таком дурном свете. Мы видели это во многих фильмах и теперь снимаемся в одном из них.

— Как ты можешь, Мэй? Неужели тебе не стыдно?

На ее лице — искреннее смущение и обида.

— Ты о чем?

— В этом фильме китайцы выглядят какими-то дикарями! — говорю я. — Нас заставляют по-идиотски хихикать, демонстрируя зубы. Заставляют объясняться жестами, видимо, подразумевается, что мы плохо соображаем. Или же говорить на ломаном английском…