Читать онлайн «Записки сумасшедшей журналистки». Страница 58

Особый шик среди легионеров – снять хорошую гостиницу на время уикенда или отпуска, куда можно приводить проституток. Например, поселиться в "Шератоне". Однажды утром, выйдя из своего номера, я увидела странную картину. Черный стюард катил по коридору тележку, на которой сидел легионер в белой кепке, обставленный бутылками с минеральной водой. Они стучались в двери и раздавали воду. "Это что, гуманитарная помощь?" – спросила я. "Почти, мадемуазель, – с готовностью ответил солдат. – Я помогаю похмельным товарищам. Не хотите ли водички?" Я отказалась. Похмелье здесь переносится довольно легко. В 50-градусную жару любые крепкие напитки, которые ты пьешь, тут же выходят потом. Если, конечно, не быть свинюгой, как один мой приятель-легионер, который любил запивать виски молоком Ощущение приблизительно такое, как будто внутри у тебя свертывается творог. С тем солдатом, любителем гуманитарной помощи, мы немного подружились. Он оказался французом по происхождению и довольно настойчивым человеком. Звали его Жан. В то время у него как раз был краткосрочный отпуск, он поселился в гостинице "Шератон" и начал последовательную охоту на меня. Цветы, записки, фрукты в номер. Иногда мы встречались в ресторане во время завтрака, мило раскланивались, и он ненавязчиво оплачивал мой счет.

Он вошел в когорту постояльцев отеля, которые опутывали меня своим вниманием. Один из них – молодой симпатичный турок, ошеломивший меня сносным знанием русского языка. Узнав, что я из России, он подошел ко мне, представился по всем правилам и предложил вместе поужинать. Его турецкое имя отличалось такой непроизносимостью, что мы условились, что я буду звать его Димой. Во время ужина выяснилось, что этот турецкий Дима несколько лет назад сбежал из Турции в Одессу, уклоняясь от службы в армии, и прожил на Дерибасовской два года, пока его родители не уладили конфликт. Отсюда его вполне приемлемый русский. В Джибути он приехал как бизнесмен, налаживающий поставки чего-то куда-то (он не вдавался в детали). Дима принадлежит к тому атавистическому, Чрезвычайно приятному типу мужчин, которые ко всем женщинам относятся уважительно и даже с некоторым трепетом. Если такой мужчина заводит отношения с понравившейся ему девушкой, то это всерьез и надолго. Мы много времени проводили вместе, но Дима очень робел и боялся даже случайно дотронуться до меня. Его почтение льстило мне до крайности.

Только однажды я видела, как его смуглое лицо залилось румянцем смущения при виде сексуальной сцены. Это случилось на китайском грузовом судне, с которым у Димы были какие-то дела. Дима пригласил меня на этот корабль пообедать китайскими пельменями. В нашем пятизвездочном гостиничном ресторане так паршиво кормили, что я с готовностью согласилась. Команда китайцев встретила нас очень мило, мы объелись пельменями до отвала и выпили столько пива и виски, что едва могли передвигаться. Капитан очень хотел похвастаться своим необъятным кораблем и устроил нам настоящую экскурсию. Мы много поднимались и спускались по бесчисленным лестницам. В один из таких спусков сильный сквозняк поднял мою пышную цветастую юбку почти до ушей, открыв всеобщим взорам мой загоревший живот и маленькие прозрачно-белые трусики. В этот момент Дима, спускавшийся впереди меня, обернулся и замер, загипнотизированный этой картиной. Он стоял, не в силах отвести взгляда, и медленно заливался краской, пока не порозовели даже его маленькие уши. Я тоже застыла, ничего не предпринимая и радуясь, что на мне сегодня мое лучшее белье. Мы смотрели друг на друга, как в стоп-кадре-В этот момент я поняла, что должна была ощущать Мерилин Монро в знаменитой сцене взбитых ветром юбок. Непередаваемое наслаждение властью над мужчинами. Эти несколько секунд казались бесконечными, потом я опустила юбку, и мы оба дружно рассмеялись. Все казалось шуткой ветра, но после той лестницы Дима был уже не так ловок со мною.

Другого моего поклонника звали Абдул. Красавец араб, интеллигентный, образованный, объездивший весь мир. Внешне все в нем было благопристойно, но, как во всех арабах, чувствовался зверь, готовый в любую минуту встать на дыбы при виде женщины. В отличие от Димы он пытался идти к своей цели напролом и в первый же день знакомства сразу предложил постель. Это разозлило меня, и я отомстила ему на свой лад. По иронии судьбы, мы оказались соседями. Стенки в номерах такие тонкие, что можно слышать, как сосед с утра откашливается, прочищая горло. Я устраивала по ночам настоящее шоу для Абдула, за которое мне смело можно было дать "Оскара". Я как бешеная скакала на своей скрипучей, видавшей виды кровати, потом постанывала с придыханием и под конец кричала на английском, имитируя оргазм: "Мой дорогой! Трахни меня посильнее! О, я кончаю!" Короче, изображала откровенные страсти пещерного человека. После таких спектаклей Абдул выходил к завтраку осунувшийся, с припухшими от бессонницы веками и осторожно выспрашивал у меня, кто вчера приходил ко мне в гости. Я, прикинувшись дурочкой, отвечала: "О, пустяки! Пара-тройка солдат". У Абдула немедленно пропадал аппетит.

Время поторапливало меня, и я назначила свидание в моем номере одному русскому легионеру двадцати двух лет, свежему и хорошенькому, точно незабудка, но у этой незабудки на совести уже было как минимум две жизни.

Мой цветочек по имени Славик должен был прийти в два часа дня. Когда ровно без пяти два раздался стук в дверь, я поспешила отпереть, ни секунды не сомневаясь, что это Славик. Каково же было мое удивление, когда на пороге я увидела французика Жана. Несколько секунд мы молчали, рассматривая друг друга. Я ждала объяснений. И Жан не замедлил их дать. Оказывается, отряд специального назначения, в который включили и Славу, и Жана, должен вылететь этой ночью в Мадагаскар. Славе не повезло, его не выпустили из казармы. А Жан подсуетился, договорился с капралом и был таков. Уже у выхода его поймал Славик и попросил передать мне его извинения. Я представила себе внутреннее ликование хитреца Жана, которому случай дал в руки отличный повод явиться ко мне.

"Могу я войти?" – вкрадчиво спросил Жан. Он стоял внешне спокойный, скрывая под оболочкой почтительности хищное вожделение. На неправильном скуластом лице неутолимо горели черные цыганские глаза. Я подивилась внезапной услужливости судьбы, которая вместо одного мужчины предложила мне другого. Глядя на его крупный нос, я вспомнила древнее женское поверье, которое гласит, что носатые мужчины носят в штанах большое сокровище. Это решило дело. "Входи", – усмехаясь, сказала я. Не слишком морально с моей стороны, но не беда, найдется случай соблюсти мораль в другой раз.

Жан поспешил произвести хорошее впечатление и сразу заказал в номер две бутылки дорогущего шампанского, по триста долларов бутылка. Я как женщина практичная тут же пожалела, что эти деньги достались не мне, но красивый жест оценила. Администрация отеля вместе с шампанским прислала тележку фруктов.

Мы пили, ели ломтики ананасов, курили и разговаривали. Я рассматривала руки

Жана, покрытые множеством рисунков. Жан рассказал, что хорошая татуировка в

Джибути стоит не меньше тысячи долларов. Рисунки делает легионер-испанец, отсидевший в Испании четыре года за убийство в драке, а потом сбежавший во Францию. Каждый рисунок что-нибудь обозначает. Например, летящий дракон – эмблема взвода парашютистов, а морской дракон – символ морской пехоты. Я представила – если заниматься любовью в воде, рисунки оживают и словно шевелятся. Эта порочная картинка вызвала у меня улыбку, и, смутившись, я опустила глаза. "Чему ты улыбаешься?" – спросил Жан. "Своим мыслям", – ответила я, отпив глоток шампанского. "И какие они?" – "Неприличные". Драгоценное время утекало, стрелка часов неумолимо двигалась к пяти часам. В шесть Жану придется уйти, а я все никак не могла решить, хочу ли я этого мужчину. Он сидел, как голодный Щенок в ожидании кормежки, и я решила сжалиться.

– У меня к тебе просьба, – робко начал Жан, – может быть, немножко неожиданная.

– Говори. Смелее!

– Однажды я видел тебя вечером, ты шла в ресторан с каким-то мужчиной в удивительном вечернем платье. Надень его, пожалуйста, для меня.

– Хорошо.

Я знала, о каком платье идет речь. Длинное, бархатное, цвета пламени – мечта любой женщины. Я переоделась в ванной, сбрызнула себя духами и вышла к нему, светская женщина и чуть-чуть шлюха, в алом платье и черных бархатных туфельках на немыслимо высоких каблуках. Жан ахнул. "У тебя талия такая тонкая, что я могу обхватить ее пальцами". – "Попробуй". Он подошел ко мне сзади, и мы оба отразились в большом зеркале. "Стой так и смотри в зеркало. Не двигайся", – повелительно сказал он. И был прав. Ничто не возбуждает женщину сильнее, чем возможность наблюдать, как мужские губы впиваются в ее шею, а сильные пальцы нетерпеливо поднимают юбку.

Он раздел меня в быстром темпе, но красиво, и сам скинул одежду с обезьяньим проворством. Тут меня ожидал шок. Я вскрикнула, увидев, как щедро его оснастила природа. Все мои прогнозы насчет огромного члена оправдались с лихвой. То, что стояло у него между ног, больше подошло бы жеребцу. Татуировка покрывала его с головы до ног – он весь был одно сплошное художественное полотно. То, что произошло дальше, напугало меня до смерти. Жан вытащил ремень из брюк и недвусмысленно дал понять, что хочет привязать меня к кровати. Вся моя оборонная система пришла в действие, предупреждая об опасности. Одно дело – поиграть в садомазохизм со старым любовником, которого знаешь до донышка, и другое дело – отдаться на милость совершенно незнакомого человека, которого к тому же преследует закон за какое-то преступление. Все ужасные кадры из триллеров пришли мне на ум. Но Жан поторапливал меня: "Давай, детка. Не бойся. Доставь мне удовольствие". Вся напускная робость слетела с него, он выглядел повелителем. В каком-то полусне я позволила привязать мои ноги к спинке кровати ремнем, а руки он привязал моим же собственным синим шейным платком. Никогда я не чувствовала себя такой беспомощной. Парализованная страхом, я позволила ему делать со мной все, что угодно. Сначала он проделывал с моим телом восхитительные вещи, и я понемногу расслабилась. Но когда он вошел в меня, я взвыла от его огромности и отчаянно рванулась. Ремень впился мне в кожу, напомнив, что я пленница. Я даже не могла раздвинуть пошире ноги, чтобы дать больше места непрошеному гостю. Мои крики только завели Жана. Он словно спустил всех собак и теперь рвал мою плоть, вколачиваясь в меня все сильнее и сильнее. Рукой он зажал мне рот, а я ухитрилась укусить его за палец. Эта маленькая война начинала мне нравиться. Его целью было взять меня грубо, молча, как при насилии, но насилии желанном. Он кусал мои соски, и мои груди напряглись, словно их начинили взрывчаткой.