Читать онлайн «Московский процесс (Часть 2)». Страница 68

И уж совсем не пожелала западная интеллектуальная «элита» понять, что кризис советской системы 80-х годов был прежде всего кризисом социализма. Наоборот, левенькая интеллигенция даже приободрилась, а просоциалистиче-ские силы бросились в наступление после советского краха: видите ли, «плохая» советская модель им только мешала, бросая и на них тень тоталитарных преступлений, а вот теперь настало время для «хорошей» модели. Да нет никаких «моделей» социализма, есть лишь различные сценарии распада экономики. Разорить свою страну можно быстро и радикально или медленно и бесповоротно (со всем возможным спектром «моделей» между этими крайностями). В сущности, выражение «социалистическая экономика» абсурдно, это противоречие в терминах. Основная идея социализма — идея «справедливого распределения» продукта, а не создания его, отчего любая «модель» работает на истощение: она «распределяет», пока есть что распределять. Когда же все веками накопленные богатства оказываются «распределены», а все способные производить прибыль так или иначе разорены, начинается истощение природных ресурсов, накопление внешнего долга, вплоть до полного банкротства.

Советская «модель социализма» была радикальной: принцип «распределения» в ней был доведен до своего логического предела, когда государство централизованно планировало и спрос, и предложение. Она просуществовала так долго просто потому, что Россия — сказочно богатая страна. Даже теперь, после 75 лет самого фантастического разграбления ее ресурсов, она все еще несметно богата нефтью, газом, углем, рудой, золотом, алмазами, лесом и черт его знает чем. Любой, самый нерадивый правитель мог править ею беззаботно, бескризисно. Нужна была «идея», чтобы вызвать там экономический крах. Такой глубокой идеей и был социализм; он не столько истощил, сколько обанкротил страну, вызвав дикое отставание в развитии. Ведь чем «справедливей» распределение доходов и чем меньше конкуренции, тем менее интенсивно производство, меньше нужды в модернизации. Возникшее на таком принципе хозяйство было крайне экстенсивным: оно росло только путем распространения вширь, пожирая непропорционально огромные ресурсы. В результате, оно оказалось неспособным интенсифицировать эксплуатацию этих ресурсов. Так, уже_к 60-м годам стало не хватать рабочей силы, в 70-е — пахотной земли, к 80-м — топлива, энергии, нефти, хоть все это и существовало в природе. Даже эффективно разграбить свои естественные богатства система оказалась неспособна.

Прибавьте фантастические военные расходы (по нынешним российским данным, более поло-вины экономики работало на военные нужды), растущую стоимость империи, внешнеполитических авантюр, и станет ясно, что крах советской системы был лишь вопросом времени. Зная, насколько вся отчетность в СССР была построена на приписках, смешно цитировать официальную советскую статистику. Однако даже и она к началу 80-х стала давать тревожные сигналы. Сколько ни мудрил аппарат управления, а все равно получалось, что рост экономики и производительности труда упал до нуля, в то время как инвестиции стали даже приносить убыток (к 1978 году один рубль инвестиции давал только 83 копейки прибыли).

А в то же время на Западе 80-е годы стали годами бурного экономического роста, так называемой «консервативной революции». Впервые за послевоенную историю появились политики резко антисоциалистического направления (Рейган, Тэтчер), сделавшие демонтаж социализма основой своей программы. Сокращение налогов и расходов государственного сектора, приватизация некогда национализированных социалистами предприятий и целых отраслей промышленности, демонтаж системы социального обеспечения, жесткий монетаризм — все это вкупе привело к интенсификации производства и росту экономики. Более того, после этих реформ и другим странам пришлось им следовать, хотели они того или нет. Иначе им грозило отставание. В те годы, заметим, обанкротился не только СССР со своими клиентами — обанкротились все страны социалистической ориентации, и в Европе, и в Третьем мире. Даже в тех странах, где у власти были социалисты, им пришлось отказаться от своей традиционной политики и следовать примеру ненавистной Тэтчер.

Любопытно, что, несмотря на бешеную, просто патологическую ненависть интеллигенции, подавляющее большинство населения в США и Англии упорно голосовало за Рейгана и Тэтчер, хотя их реформы и проходили отнюдь не гладко. Люди поняли, что эти перемены — в их интересах, ибо освобождают их от власти «распределяющей элиты», от государственной уравниловки. Социализм как идея кончился, он уже не привлекал даже безработных.

Соответственно начала терять свое положение «властителей дум» и интеллигенция. Помимо общей перемены в настроениях и дискредитации интеллектуальной «элиты», тому немало способствовал взрыв коммуникационной техники, особенно появление кабельного и спутникового телевидения, частных теле- и радиостанций. Если контролировать три-четыре канала телевидения (в особенности государственных) левая «элита» еще могла, то появление сотен коммерческих каналов сделало невозможным их идеологический контроль над информацией. А чем еще сильна была интеллигенция, кроме как умением манипулировать общественным мнением?

Быть может, это звучит и парадоксально, однако невозможно спорить с тем фактом, что «консервативная революция» расширила демократию, давши «низам» общества больше свободы выбора, а с нею — и власти. Конечно, в этом были свои минусы, свои издержки. Например, прямым следствием коммерциализации жизни стало падение культуры, даже ее банкротство. Слов нет, это грустно, но винить тут некого, кроме самих себя: слишком уж лжив и эгоистичен был ее «носитель». Зато вместе с упадком культуры и ее «носителя» теряет силу и неизбежный ее паразит — левый утопизм, эта эрзац-религия интеллигенции Он пока что не умер окончательно, он агонизирует, вырождаясь во все больший абсурд типа экологизма или феминизма. Он еще причинит много зла людям, но ему нет места в следующем столетии, как не осталось места для социализма в конце нынешнего. Похоже, кончился период нашей истории, в котором царила «элита», ибо в сфере идей, культуры, информации произошло то же самое, что и в экономике: диктатура производителя сменилась диктатурой потребителя.

Нужно ли объяснять, что эти перемены были для советских вождей как похоронный звон. Их клиенты обанкротились, их идейные союзники теряли влияние, а мировое развитие, словно в насмешку над Марксом, привело к кризису социализма вместо кризиса капитализма. Даже сам технический прогресс превращался из союзника в противника их системы: мало им было хлопот с глушением западных радиостанций, так появилась реальная угроза прямой трансляции спутникового телевидения. А распространение видеомагнитофонов создало новый вид «идеологичес-кой диверсии» — контрабанду кассет с западными фильмами. Для всего мира появление личных компьютеров было шагом вперед; для советского режима — новой головной болью: сдерживать поток информации из внешнего мира, пресекать распространение самиздата стало еще труднее. Но и остановить прогресс было невозможно. Помню бурную дискуссию в советской печати где-то в 1985–1986 годах: нужен ли советскому человеку личный компьютер? Идеологи были против, а военные — за. Современная военная техника вся основана на компьютерном управлении, доказывали они, но если западный новобранец владеет им уже с детства, то советский — нет. Победили военные.

В сущности, угроза военного отставания, возникшая в 80-е как следствие программ перевооружения Рейгана, была главным аргументом в пользу необходимости реформ. Ничто иное и не заставило бы советских вождей отважиться на реформы, кроме угрозы потерять свой статус сверхдержавы, а с ним — и все свое влияние в мире. Угроза эта возникала, главным образом, благодаря самой природе социализма: его экономическая база не соответствовала его глобальным амбициям. Ввязавшись же в «гонку вооружений» при уже хрипящей экономике, надорвались окон-чательно. И только тогда, когда уже ничего другого не оставалось, когда гибель была неизбежна, — в отчаянии решились на «реформы». Помнится, так я и писал в своей брошюре 1982 года:

«Оседлав однажды тигра, почти невозможно потом спрыгнуть с него. Попытка внутренней либерализации может оказаться роковой. Само количество ненависти, накопившейся в стране за 65 лет социалистического эксперимента, огромно, результаты любой реформы настолько непредсказуемы, а, пуще всего, уничтожение самой власти этой клики и их сказочных привилегий (а то и физическое их уничтожение) настолько вероятны при ослаблении центральной власти, что трудно ожидать от властей заигрывания с либеральными идеями. Только угроза неизбежной и скорой гибели может заставить советских правителей провести серьезные внутренние реформы».