Читать онлайн «Внутри картины. Статьи и диалоги о современном искусстве». Страница 82

Реально произвести британцы ничего не могут, но ума, особенно практического ума, им не занимать – само слово smart, то есть умный, в английском языке имеет не абстрактно-интеллектуальный смысл, а означает совершенно конкретные навыки организации «дела», в том числе спекулятивного, и особенно финансово-спекулятивного. Известно, что основным источником пополнения бюджета в Британии является финансовая деятельность Сити, с его ежегодным оборотом в 1,5 триллиона USD.

Именно торжество английского языка стало одним из синонимов процесса глобализации, именно на этом языке, пусть и коряво, говорят не только все компьютерщики мира, но и, пусть и со своим провинциальным акцентом, говорит вся Америка – страна победившего капитализма, последняя оставшаяся сверхдержава.

Но Америка говорит по-английски, а не по-американски, и дух языка остается в Англии. И американцы, хотя англичане и называют их между собой «чувствительными роботами», понимают это и… покупают дома в Лондоне.

И ссылка на Выготского не является натянутой – достаточно вспомнить еще и гипотезу Сепира-Уорфа о лингвистической относительности мира: именно фонетические, грамматические и синтаксические структуры и порождаемые ими структуры логические ответственны за ту картину мира, которая владеет умами того или иного народа, говорящего на своем родном языке. А поскольку, благодаря Голливуду и всему американскому империализму, английский язык и стоящая за ним англосаксонская ментальность навязана всему, даже прогрессивному человечеству, то именно торговля «родной речью» позволяет Британии держаться на плаву.

Современный мир более англизирован, чем Советский Союз был русифицирован. За русским языком стояла – если использовать термин Абдурахмана Авторханова – «технология власти», а за английским – «информационные технологии» и опыт колонизации.

Виртуальный Архипелаг английского языка оказался устойчивее, чем реальный, географический и поэтому распадающийся Континент русского языка.

Британцы получают априорное преимущество в мире, устроенном по законам их языка, владение и распоряжение которым они сохраняют.

Классовая основа ВБ выражается в первую очередь в языке. Все британцы говорят на разном, классово окрашенном английском языке – языке высшего класса, среднего класса или рабочего класса. Каждая школа, колледж и тем более университет имеют свой акцент.

Кстати, в России многие выпускники «языковых» вузов говорят на upper class Еnglish и удивляются – как рассказывала мне Алена Долецкая (главный редактор Vogue), говорящая именно на таком английском, – что их произношение вызывает проблемы, когда они пытаются говорить с людьми из британского арт-мира, в котором upper class Еnglish более чем редкость. Только Генри Мэрик Хьюз, председатель совета «Манифесты», – одно из таких исключений.

Приведу еще один набор сентенций известных авторов Art Monthly:

–  Риторика модернизации молчаливо предполагает, что кто-то more modern than us. На самом деле мы, может быть, уже modern, не еще не осознали этого.

–  Модернизация идет одновременно с image making, с введением через медиа креативной индустрии и искусства в национальное самосознание.

–  Синонимы для процессов в современном мире:

модернизация + медиализация + глобализация + деидеологизация + универсализация + американизация + голливудизация + интернетизация + примитивизация (lowest common denominator) + маркетизация + кибер-цивилизация + селебритизация + гламуризация + метрополитанизм (доминирующее значение крупнейших городов).

–  Однако глобализировать можно только нечто «локальное», а гомогенизировать – гетерогенное и т.д. – значит, механизмы, осуществляющие вышеперечисленные процессы, нуждаются в благодарном материале.

Британское общество радикально демократизировалось под влиянием войны, символически отказавшись переизбрать в 1945 Уинстона Черчилля и его консервативную партию, не предлагавших никаких существенных социальных изменений. Сама война, требовавшая от офицерского состава обширных технических знаний, привела к тому, что на традиционное место аристократии в армию пришел образованный средний класс.

Пришедшие к власти (в первый раз за всю свою историю) лейбористы (Этли) совершили социальную революцию, создав основы Гoсударства всеобщего благосостояния (Welfare State) – систему бесплатного медицинского обслуживания, бесплатного образования (включая высшее), субсидированного государством жилища и многое другое подобное – все то, что, заметим, имели советские люди уже в 1917 году.

Издержки капиталистической эксплуатации, рассматривавшиеся как неизбежные, были хотя бы отчасти компенсированы этими социалистическими завоеваниями британского рабочего класса, профсоюзов и Лейбористской партии. И безусловно, советская модель была во многом для лейбористов примером.

Другим интересным демократизирующим последствием войны стало то простое обстоятельство, что в ходе войны британская аристократия лишилась слуг, лишилась буквально, в результате их мобилизации в действующую армию и на многочисленные общественные работы. И эти люди не вернулись к своим хозяевам после войны, поскольку нашли другие поприща, а также потому, что изменилась их общественная психология, и обслуживание высшего класса перестало быть делом их жизни.

Одновременно изменились психология и привычки аристократии, которой многое пришлось с тех пор делать своими руками.

Еще десять лет назад британские коллеги с гневом сказали бы, что американская полушутливая сентенция «если вы такой умный, почему вы такой бедный?» непонятна и даже неприемлема в ВБ, потому что в ВБ (как и в доперестроечной России) существовало понятие «благородной бедности» (gentle poverty), – то есть образованный и хорошо воспитанный человек, даже коммерчески не преуспевший, заслуживает внимания, уважения и общения, является общественной ценностью. Сегодня вся эта коллизия в ВБ уже не так очевидна.

Некоторые из дискуссий, развернувшиеся на страницах Art Monthly, могут быть сведены к следующему реферативному изложению.

Один из конфликтов в послевоенном британском художественном образовании и культурных исследованиях – это конфликт между идеей культуры как образа жизни и культуры как специализированной практики искусства. Первая в основном идентифицируется с поп-культурой «снизу» (повседневные привычки рабочего и среднего класса, традиции, формы сопротивления), а не с поп-культурой «сверху» (коммерческие развлечения). Вторая связывалась с профессионально формируемыми навыками и формами высокой культуры.

Наиболее деструктивным последствием этого конфликта стал разрыв между содержанием художественного образования и потребительским опытом студентов из рабочей среды и среды «лоу мидл класса», чей опыт, приобретенный в процессе художественного образования, не имел ничего общего с повседневным пониманием «удовольствия» и причастности к поп-культуре, принятым в данной среде.

Только поп-арт смог преодолеть этот разрыв путем инкорпорирования «удовольствия от коммерческой поп-культуры» в произведение искусства.

Критический постмодернизм продолжил эту историческую тенденцию, но помещал «удовольствие от коммерческой поп-культуры, воплощенное в произведении искусства» – в область социальной критики, осуществляемой из интеллектуального пространства университетов.

В то же время Новое искусство (главным образом движение “yBa”) использовало «удовольствие от коммерческой поп-культуры» в своих произведениях без всякой критической и интеллектуальной дистанции.

Как и поп-арт, Новое искусство отказывается от разрыва с common culture, что связано с желанием демонстрировать/культивировать свое качество быть «культурно другим», что особенно распространено среди художников – выходцев из рабочего класса (продолжение следует в следующем разделе – «О понятии “перформанс скептицизма”»).

В отличие от поп-арта, это альтернативное поведение опосредовано постконцептуалистским «перформансом скептицизма» (performance of skepticism).

На русский язык этот оборот можно перевести как «свойственные скептику взгляды и манера поведения». Под этим также можно понимать характерные для современного художественного мышления двойственность, неоднозначность в отношении к окружающему миру и его интерпретации, в том числе и в отношении собственных произведений, что в целом является одним из наиболее существенных последствий утраты искусством идеологической функции, каковая всегда предполагает высокую степень определенности суждений.

Перформанс скептицизма только подтверждает кризис традиционных принципов, атрибутов и форм репрезентации «делания искусства» и одновременно опирается на эти принципы, атрибуты и формы, чтобы определить и задать практику «перформанса скептицизма» как такового.