Читать онлайн «Волчий паспорт». Страница 107

История недолгого любовного романа советской власти и Солженицына стремительно шла к финалу. Советская власть опять повела себя как дура, не дав Ленинскую премию Солженицыну, который, разоблачая Сталина, еще не задел Ленина ни одним словом. Советская власть сама ускорила развитие Солженицына как разоблачителя Ленина и как непримиримого врага самой себя.

Стоило убрать с политической сцены Хрущева, как Солженицын оказался окруженным красными флажками, словно затравленный волк, – его прекратили печатать, КГБ через своего агента Виктора Луи продало его роман «Раковый корпус» на Запад, чтобы спровоцировать скандал, его, наконец, исключили из Союза писателей, и он жил на даче Ростроповича, работая над «Архипелагом ГУЛАГ».

Впоследствии, когда КГБ конфисковал машинопись «Архипелага», отчаявшаяся машинистка повесилась. Солженицын утверждал, что только после этого он решил передать рукопись на Запад.

В Москву приехал мой друг, шведский издатель Солженицына Пер Гедин, с деликатной миссией – узнать, примет ли Солженицын Нобелевскую премию и не ухудшит ли это его положение, и без того опасное. Увидеться с Солженицыным было невозможно: дача Ростроповича была буквально окружена агентами КГБ. Я передал этот запрос конспиративно – через третьих лиц, и так же – через третьих лиц – Гедину было передано, что Солженицын премию примет. 8 октября 1970 года было объявлено, что Солженицыну присуждена Нобелевская премия с формулировкой «For the ethical force with which he has pursued the indispensable tradition of Russian Literature» («За этическую силу, с которой он продолжил неизменные традиции русской литературы»).

В истории с получением Нобелевской премии был один маленький забавный эпизод, рассказанный мне моими шведскими друзьями. Не ручаюсь за детали, но могу представить, что именно так могло случиться. Когда Солженицына выдворили с Родины и он наконец приехал получать Нобелевскую премию в Стокгольм, то он, естественно, был приглашен своим шведским издателем домой. Кроме детей и жены, в доме Пера Гедина было лишь несколько ближайших друзей и соседей. Но уже на пороге Солженицын резко сказал:

– Нет, нет, пожалуйста, никаких гостей и родственников. Жизнь так коротка… Давайте говорить по делу… Где ваш кабинет?

Растерянный Пер Гедин пробовал ему что-то объяснить, но нобелевский лауреат неумолимо повторил:

– Где ваш кабинет?

Во время разговора «по делу» Солженицын вдруг снял верхний лист со стопки бумаги рядом с пишущей машинкой, попробовал на ощупь и даже растянул:

– Я узнал эту бумагу. Вы на ней мне пишете письма. Какая плотная, нервущаяся. Такой я не видел ни в Германии, ни в Швейцарии. Не могли бы вы мне достать несколько килограмм?

Пер Гедин послал ему эти «несколько килограмм» в подарок, а заодно и вежливое уведомление, что он больше не имеет чести быть издателем Солженицына на шведском языке.

В этом эпизоде в Солженицыне снова проявился Иван Денисович, не очень интересующийся разговорами об Эйзенштейне или вообще об искусстве, человек, не желающий тратить время на «пустяки». А вот несколько килограмм бумаги – это конкретно, как ножовка в лагерном снегу, это может всегда пригодиться.

Солженицын, видимо, думает, что правила вежливости и простая человеческая теплота во взаимоотношениях – это так мелко и несущественно по сравнению с задачей спасения России. Да, он такой – монах и витязь – и, может быть, если бы не умел отказываться от «пустяков», не сумел бы осуществить нечеловеческий подвиг – создание памятника Архипелагу ГУЛАГу.

Такое самоограничение, наверно, и помогло ему стать великим несгибаемым борцом.

Но, сделавшись только борцом, он стал слишком жестким, слишком целенаправленным и потерял чарующую теплоту непродуманного лиризма, необходимую для прозы не меньше, чем для поэзии.

Потеря собственной теплоты ведет к потере контакта с людьми, ждущими этой теплоты, а не просто рецептов к самоспасению.

В этом трагедия самоназначенных мессий.

Из-за потери контакта они начинают ошибаться и в людях, и в предугадывании событий.

Так Солженицын, много лет подряд пугая Запад неизбежной «красной экспансией», ошибся – вопреки его зловещим предсказаниям всем миром сейчас правит не коммунизм, а капитализм. Но от смены регулировщика количество несчастных случаев не убывает. А случается и так, что регулировщики бывают сознательными организаторами аварий, потому что потом зарабатывают на ремонте, растягивая его насколько возможно подольше и делая его насколько можно хуже. Во́йны – практически это организованные аварии, на которых крупно зарабатывают. И если раньше Солженицын обрушивался на мировой капитализм за примиренчество по отношению к коммунизму, то теперь он обрушивается на него за «удушение российского экспорта тарифами», за «диктовку внутрироссийских программ», за «расслабляющие займы», за «обезврежение России до полуобморочного состояния». Не щадит он и нынешних правителей России. «Они мнятся себе на исторических государственных высотах, на каких не состоят. Они не направляют ход событий». Но и себя он не щадит, изматывая свою душу бесконечными прожектами, как обустроить Россию, будучи одновременно и пронзительно мудрым, и по-детски строя «земство на песке». Его статья «Лицемерие на исходе 20-го века» – это крик души, но для того, чтобы его услышать, тоже нужно иметь душу. В мире нет сейчас ни одного человека, который был бы равным ему по уровню боли.

Его почти никто не слушает в стране, где он – самый почитаемый писатель, а самый читаемый писатель – Александра Маринина. Солженицын в Думе, пытающийся пробудить боль за Россию в позевывающих и перешептывающихся о своих делишках депутатах – какая трагическая картина…

Если Иван Денисович – это совет во плоти, как выжить России, то Солженицын сам оказался жертвой собственного совета. Россия уже приспособилась к сегодняшнему дикому капитализму, как Иван Денисович к лагерной данности, предложенной ему историей. Россия выживет, но, как Ивану Денисовичу, ей, сконцентрированной только на одном – на выживании, не очень интересны интеллектуальные споры, скажем, об Эйзенштейне или солженицынские рассуждения об ее «обустройстве». «Бизнесизация» сознания не упустит из виду бесхозный кусок ножовки на снегу, но может не заметить ни великих идей, ни великих книг, оставив их бесприютно валяться под ногами. В прошлом году германское телевидение, делая обо мне документальный фильм, попросило меня поговорить с сегодняшними нашими «тинейджерами» о российской литературе во время концерта «рэпа» на Васильевском спуске. Один из этих «тинейджеров» мне сказал так:

– Достоевского я пару раз открывал – в меня не входит… Вот Аль Пачино – это другое дело. Я днем учусь в десятом, вечером подрабатываю. Чем? Не так важно. Возвращаюсь поздно вечером, но всегда с баксами. Меня один раз окружили четверо… Вычислили… У Аль Пачино в одном фильме был такой же расклад… Так что я знал, как действовать… А чем мне может помочь ваш Достоевский в этом раскладе?

Он так и сказал «ваш Достоевский»… Солженицын по характеру боец, а бойцу нужен противник. Его привычным противником было государство. Но сейчас на поле боя перед ним уже не только государство, а общество.

Итак, Солженицын с потерями, но вышел победителем в поединке с тоталитарным государством. То, одряхлевшее государство оказалось явно слабее характером по сравнению с солженицынским.

Солженицын смог победить это государство, ибо он был хитроумным мстительным его порождением, исчадием лагерей, в котором спрессовались все лагерные призраки, воплощенным возмездием, явившимся из глубины вечной мерзлоты в терновом венце из колючей проволоки.

Но государство, пришедшее на смену тому, хорошо известному зверю, оказалось тоже зверем, только незнакомым и особо опасным от этой незнакомости.

Солженицын думал, что нет ничего страшнее коммунизма, но когда увидел мафиозный отечественный капитализм, то невольно поежился.

Солженицын выдержал испытание ненавистью власть предержащих. Но когда вернулся в Россию, он оказался не подготовленным к испытанию почтительным равнодушием.

У него бестактно отняли его еженедельную программу на телевидении. У него отняли его любимого врага – цензуру.

Пошлые поп-звезды с православными крестами, рекламно вываленными поверх рубах, сочинители русской бульварщины отняли у его книг потенциальных молодых читателей.

Но у него не смогли отнять бессмертия, на которое он обречен, даже если бы захотел быть навсегда забытым.

Страна, в которой есть хотя бы один великий человек, не потеряла шанс быть великой.

Почему убежденными коммунистами были если не всю свою жизнь, то хотя бы часть ее такие великие художники двадцатого века, как Владимир Маяковский, Пабло Пикассо, Грэм Грин, Джордж Оруэлл, Пабло Неруда, Абэ Кобо, Пьер Паоло Пазолини, Поль Элюар и, наконец, Назым Хикмет?