Читать онлайн «Ельцин». Страница 84

Надежда на прочное сотрудничество с западными правительствами и институтами и поддержку посткоммунистического Российского государства извне оказалась эфемерной. В 1991–1992 годах, когда проходила реформа цен и уровень жизни падал, ни Соединенные Штаты, ни Евросоюз, ни страны «Большой семерки» и не подумали простить России ее внешний долг — наследие режима, который реформаторы пытались похоронить в прошлом. Бремя внешнего долга, опустившееся на Россию, вполне сопоставимо с бременем репараций Первой мировой войны, возложенным на Веймарскую Германию[980]. Американский Акт в поддержку свободы, принятый в октябре 1992 года, предусматривал выделение около 400 млн долларов на техническую и гуманитарную помощь всем постсоветским государствам — капля в море, если учесть масштабы реальной потребности. При президенте Клинтоне американская двусторонняя помощь составила 2 580 500 000 долларов. Две трети этой суммы были потрачены в 1994 году, и при отсутствии этнического лобби, которое отстаивало бы интересы России, российская доля сократилась с 60 % в 1994 году до менее 20 % в 1999 году[981]. С 1993 по 1999 год американская помощь составила 2,5 доллара в год на каждого россиянина. Это около 1 % американского оборонного бюджета на 1996 году или четверть стоимости одного авианосца класса «Нимиц». И это в период, когда исчезновение советской угрозы позволило Америке сократить численность армии на 30 %! Причем деньги поступали в первую очередь американским подрядчикам, а не россиянам и российским организациям. Многосторонняя помощь, оказываемая через Всемирный банк и Международный валютный фонд, в который Россия вступила в июне 1992 года, была больше, но пришла с опозданием; к тому же поступала она в виде кредитов, а их нужно было возвращать. «Несмотря на просьбы о помощи от радикальных реформаторов, цели которых можно было только одобрить… Фонд медлил и выделял скромную поддержку на весьма жестких условиях»[982]. Билл Клинтон образно сравнил эти усилия с «сорокаваттной лампочкой в чертовски темной комнате»[983]. В рамках программы «Совместное уменьшение угрозы», спонсируемой сенатором-демократом Сэмом Нанном и сенатором-республиканцем Ричардом Лугаром, были выделены средства на прекращение эксплуатации ядерных арсеналов на Украине, в Беларуси и Казахстане и на повышение общей безопасности. Как по российским оценкам, так и по моим, эти выгоды меркнут перед ущербом, нанесенным политикой механического расширения военного альянса НАТО на восток и включения в него бывших советских республик и стран, зависевших от России, но не самой России.

В 1992 году в Кемп-Дэвиде Ельцин нажимал на президента Буша, пытаясь убедить его назвать в общем коммюнике Россию и США «союзниками». Буш отказался. На тот момент предполагалось, что достаточно будет «переходной риторики» о «дружбе и партнерстве»[984]. Идиомы переходного периода сохранялись, даже когда новая волна политики сдерживания заставила Ельцина занять оборонительную позицию. Западные правительства не считали помощь преобразованиям в России своей приоритетной задачей и даже не пытались найти для России нишу в новой схеме безопасности Европы и Азии. Со своей стороны, Ельцин не раз говорил о том, что российская политика должна быть такой же самостоятельной, как и жизнь российских граждан. В 1991–1992 годах, когда потребность в снижении долговых обязательств была особенно сильной, он не стал обращаться с соответствующей просьбой. Встречаясь в июне 1992 года с Клинтоном, когда тот баллотировался на пост президента, Ельцин подчеркнул, что Россия — «великая держава», которая не собирается «просить милостыню». Встретившись с ним в Ванкувере в апреле 1993 года, уже после того, как Клинтон стал президентом, Ельцин сам заговорил о внешней помощи, «но не очень большой», поскольку крупномасштабные субсидии подставили бы его под огонь критики за то, что он делает Россию зависимой от других стран[985]. В этот период он неоднократно упоминал о том, что Россия может когда-нибудь присоединиться к НАТО, хотя его правительство никогда не формулировало такой цели публично. В январе 1994 года Ельцин говорил Клинтону о том, что постсоветские государства должны войти в НАТО всем блоком, после периода акклиматизации; то же он повторил репортерам в августе. К декабрю этого года, когда Вашингтон и альянс начали рассмотрение потенциальных новых членов, Ельцин сообщил вице-президенту Элу Гору, что Россия никогда не войдет в этот альянс, поскольку страна «очень, очень большая», а НАТО — организация «довольно маленькая». «Ельцин поставил Гора в неудобное положение, пытаясь убедить его в том, что Россия когда-нибудь действительно может стать членом НАТО»[986]. Позже такие разговоры возникали редко и никак не перекликались с принимаемыми решениями.

Большинство посткоммунистических стран Европы больше стремилось вступить в Евросоюз, чем в НАТО. Но для России и ее лидера путь туда тоже был закрыт. В Брюсселе считали, что Россия «слишком большая, слишком сложная и слишком отсталая, чтобы стать членом Евросоюза»[987]. Попытки Ельцина договориться о плодотворном взаимодействии сторон увенчались лишь соглашением о сотрудничестве на ближайшие десять лет, подписанным в июне 1994 года в венецианской крепости на острове Корфу; более тесного сотрудничества добиться не удалось. Хотя Россия подала прошение о вступлении в Совет Европы (организацию по защите прав человека и обеспечению верховенства закона) и в феврале 1996 года была принята в саму организацию и в ее парламентскую ассамблею, Ельцин не представлял себе, как внедриться в более динамичный и жесткий Евросоюз[988].

С точки зрения внутренней политики воцарившаяся в постсоветском пространстве энтропия представляла наибольшую угрозу в сфере отношений между Центром и периферией, ставших тем самым рифом, о который разбился корабль советской империи. Борьба между Россией и советским руководством породила аналогичные настроения в автономиях и областях РСФСР; особенно остро вопрос встал в автономных республиках, где имелись «титульные» национальности. В этнофедералистской коммунистической системе они пользовались некоторыми привилегиями, а теперь стали смертельной угрозой единству посткоммунистической России. Заявление Ельцина в Казани о том, что республики могут брать себе столько суверенитета, «сколько [смогут] проглотить», было проявлением его склонности к децентрализации. В российско-советском контексте это был удар по Горбачеву, в самой же России такой подход стал попыткой остановить огонь огнем и удержать национальные меньшинства в рамках сохранившегося государства. Заигрывая с просвещенным национальным самосознанием, Ельцин к тому же считал, что нельзя не учитывать геополитических реалий. Земли союзных республик находились за пределами российской территории, но, как он сказал в 1990 году в Казанском университете: «Вы [татары] находитесь в центре России — об этом нужно думать»[989]. Во время той же поездки, как сообщала американская разведка, «Ельцин в частных беседах предупредил местных лидеров, чтобы в своих требованиях автономии они не заходили слишком далеко»[990].

Немедленным следствием принятия декларации суверенитета РСФСР и наставлений, высказанных в Казани, стали выступления национальных меньшинств. Между принятием резолюции российского парламента 12 июня 1990 года и речью в Казани 5 августа о своем суверенитете успела объявить только Северная Осетия. За два следующих месяца после 5 августа сравнимые резолюции приняли Татарстан и пять других российских республик; через два месяца так же поступили еще десять автономий, в том числе и Башкортостан; четыре оставшиеся республики приняли декларации о суверенитете в период с декабря 1990 по июль 1991 года[991]. Многие центристы и консерваторы уступали под давлением националистических движений. В Татарстане, например, лидер республики Минтимер Шаймиев, бывший первый секретарь Татарского обкома КПСС, в конце 1980-х годов боролся с протеже Егора Лигачева, но в 1991 году поддержал августовский путч против Горбачева и только после поражения путчистов переключился полностью на татарскую тему[992]. До этого радикалы из движения «Иттифак» добивались, чтобы Татарстан стал шестнадцатой союзной республикой СССР, как того с 1920-х годов требовали националисты; после августа 1991 года они захотели полной независимости и почти каждый день проводили в Казани демонстрации[993].

В такой изменчивой обстановке ничто не могло гарантированно предохранить Россию от болезни, погубившей Советский Союз. Многие регионы, входившие в ее состав, по размерам были вполне сопоставимы с небольшими союзными республиками, которые в 1991 году получили независимость. Как в том же году написал Александр Ципко, «трудно доказать осетинам или чеченцам, что у них меньше прав на Горское независимое государство, чем у молдаван, которые сами, спасаясь от турок, пришли в Россию». Молдова, расположенная между Украиной и Румынией, без труда отделилась от СССР. Глядя на то, как области, населенные русскими, требовали равноправия с национальными автономиями, Ципко констатировал, что эта лихорадка заразна: Ельцина «ожидает судьба Горбачева или английской королевы, которая ничем не правит». Если советская федерация не будет спасена (а скоро выяснилось, что это невозможно), единственным выходом для российского лидера, по мнению Ципко, было восстановление централизации и ослабление или разворот демократизации страны: «В условиях продолжающегося самораспада очень скоро маятник общественных настроений качнется в другую сторону, и под обстрелом на этот раз окажутся сами демократы»[994].