Читать онлайн «Ельцин». Страница 102

Барин, конечно. Но не такой, который любит в роскоши купаться. Думаю, роскошь его вообще мало интересует. Он — царь, он чувствует прежде всего свою ответственность за то, что происходит. Сильно переживает, хотя и очень по-своему, все, что происходит со страной».

Немцов вспоминает ельцинские эскапады в августе 1991 года, за которыми он наблюдал с площади перед Белым домом: «Залез на танк, все ему честь отдают, у всех мурашки по телу — вот какой царь, президент, ничего не боится…» Дальше он рассказывает о поездке Ельцина в Нижний Новгород в начале 1992 года, когда сам Немцов был президентским представителем. Они с мэром города «были… в полном трансе», когда Ельцин устроил разнос директору завода за несъедобную пищу в заводской столовой, а потом велел Немцову уволить директора магазина за завышенные цены на масло — несмотря на то, что со 2 января государство отказалось от контроля над ценами. «Все это очень напоминало действия царя. Который наводит порядок, посещая свою вотчину»[1195].

В своих умозаключениях Немцов довольно небрежно обошелся с историей — ни один царь не рождался в крестьянском доме или на Урале. Хотя подобные высказывания не могут претендовать на статус серьезной теории, они вполне соответствуют каноническим темам российской политической культуры, в частности гармонируют с вечным образом лидера нации как отца — сурового, но родного. Став президентом, Ельцин в некотором смысле принял на себя эту роль. Как «настоящий русский царь», он присвоил себе право, когда этого требовали государственные интересы и справедливость, пренебрегать установленными правилами (милуя провинившихся), бюрократическими формальностями (обходя командные цепочки) и прецедентами (отменяя собственные указы). С рядовыми гражданами и чиновниками среднего уровня он держался по-королевски — прямая осанка, высоко поднятый подбородок, скупые жесты, повелительный тон[1196].

Отношение Ельцина к имиджу президента-царя было двойственным. Он открыто говорил о своем восхищении Петром I и несколько раз публично называл себя Борисом I[1197]. Порой это слово беспечно использовалось в семейном кругу[1198]. Во время государственного визита в Швецию Ельцин посетовал королю Карлу-Густаву на слишком большую продолжительность дворцового банкета, включавшего в себя смену семи блюд. «Король отвечает: „Ну, понимаете, господин президент, вот есть такой ритуал, он соблюдается с XIII века“. А Ельцин ему в ответ: „Слушай, ну ты король, а я царь, и мы с тобой не можем такой вопрос решить?“ Карл-Густав попросил официантов ускорить банкет»[1199]. Порой Ельцин прибегал к образу царя, отчитывая подчиненных. Однажды он закончил выговор непокорному пресс-секретарю такими словами: «Идите и делайте, что вам царь велел»[1200]. И он сам, и его сотрудники не раз использовали выражение «не царское дело», имея в виду мелкие проблемы, не требующие личного внимания главы государства.

В конечном счете Ельцин все-таки признавал, что в условиях частичной демократизации России не слишком мудро говорить о монархии буквально. Он знал, что гибкость монархической легенды была большим благом и также ее главной проблемой. Избранный монарх — это оксюморон. Король выбирается по наследственному принципу, из королевской семьи, его готовят к трону с рождения, и он занимает престол до самой смерти. Ельцин был избран народом на конкретный срок и осознавал, что ему придется оставить свой пост. Беседуя со мной на эту тему, он говорил, что невозможно совместить царскую власть с демократией: «Ну как в демократическом обществе… царь может руководить? Есть какие-то демократические институты, через которые надо действовать»[1201]. Когда сподвижники начинали слишком сильно давить на него по поводу той или иной деликатной проблемы, он подчас отмахивался от них: «Вы что думаете, я — царь?»

Третьим образцом, которым руководствовался Ельцин в управлении посткоммунистическим государством, было недавнее национальное прошлое России, ее советский период, и личное прошлое самого Ельцина. В его президентской деятельности отчетливо ощущались отблески его опыта работы партийным начальником в Свердловске и в Москве.

Как давний первый секретарь в провинции и в столице, Ельцин, став президентом, считал себя вправе вмешиваться в любое дело. Александр Лившиц, некоторое время бывший его экономическим советником, свидетельствует, что Ельцин обладал «менталитетом первого секретаря обкома», что выражалось в его уверенности, что его «право и обязанность [состоит в том, чтобы] принимать решения по срочным вопросам сразу и на месте»[1202]. Как и в советские времена, наиболее значимыми были те приказы, которые отдавались в устной форме. Опытнейший Виктор Черномырдин это отлично понимал: «Устные задания, которые получал премьер [от Ельцина]… выполнялись неукоснительно, чего нельзя сказать об указах или даже письменных поручениях Президента. То есть слова, сказанные с глазу на глаз, по аппаратной значимости перевешивали бумаги»[1203]. И в Свердловском обкоме, и в Московском горкоме Ельцин не вникал в мелочи решений, в технические вопросы управления и юридические тонкости — этими вопросами занимались специалисты. Он «понимал ограниченность своих знаний», — говорил Егор Гайдар[1204]. «Он „схватывает“ вопрос на лету… Он чувствует проблемы, а не основывается на их длительном и детальном изучении» — так отзывался о Ельцине Борис Федоров, который в первый срок его президентства занимал несколько важных постов в сфере экономики[1205]. Как истинный партийный секретарь, Ельцин хотел, чтобы дверь его кремлевского кабинета была открыта для просителей, и не фильтровал поток информации и советов. Еще раз процитирую Лившица: «Для Ельцина говорить людям, которые обращаются к нему, что ему надо посоветоваться с Лившицем или с [Георгием] Сатаровым [еще один его кремлевский помощник], было бы равносильно признанию того, что он не имеет власти, а этого он никогда не мог признавать»[1206].

Партийного секретаря Ельцин напоминал и в кадровой политике, находившейся всецело под его контролем[1207]. Незаменимых в его команде не было; он мог отстранить любого, если подозревал его в связях со своими противниками, считал, что тот недостаточно работает, просто не испытывал к нему симпатии или хотел перетасовать свою команду. Уволенный чиновник, как правило, не мог рассчитывать на аудиенцию, где ему бы объяснили причины немилости. Тот, кому Ельцин сообщал плохие новости по телефону и желал удачи, мог считать, что ему повезло; еще большей удачей было предложение новой должности[1208]. Во время первого президентского срока вице-премьеры держались на своем посту в среднем 16 месяцев, а рядовые члены Совета министров — 23. К началу избирательной кампании 1996 года у Ельцина работал уже седьмой министр финансов, шестой министр экономики и торговли, пятый министр регионального развития и четвертые министры сельского хозяйства и энергетики. В сфере национальной безопасности в первый срок у Ельцина был единственный министр обороны и два министра иностранных дел, зато на посту председателя Совета безопасности побывали трое, службу государственной безопасности возглавляли по очереди четверо, и четыре человека успели поработать министром внутренних дел[1209].

Ельцин, как и многие тогдашние партократы, для собственной выгоды использовал знаки вежливости и мелкие услуги. Он делал это не только для того, чтобы укрепить в подчиненных преданность, как это было принято в советские времена, но и с целью заделать трещины, появившиеся в системе государственного управления после перестройки. Во время конфликта с Русланом Хасбулатовым и Верховным Советом он искусно разыграл эту карту, особенно в отношении тех, кто раньше был связан с коммунистическим истеблишментом:

«Имея огромный номенклатурный опыт, Ельцин понял, что если бывших коммунистов, даже из числа его яростных противников, деликатно, „ласково“ приближать к президентскому креслу, то их коммунистический радикализм улетучится как дым. Помимо „политических пряников“, Ельцин умело, порой цинично использовал и чисто бытовые подачки — престижная должность, квартира, дача, медицинское обслуживание в ЦКБ, машина. За политическую лояльность он мог позволить и простить многое, особенно региональным лидерам. Немало лидеров оппозиции, оппозиционных депутатов испытали на себе это искушение и в нужный момент оказались в числе „клиентов“ Президента»[1210].

Сначала у Съезда народных депутатов имелся собственный аппарат обеспечения своих членов, такой же, как у службы премьер-министра и судейского корпуса. В ноябре 1993 года, через месяц после победы над непокорными парламентариями, Ельцин объединил под одной крышей все подразделения обслуживания федерального правительства, создав Управление делами Президента, где работало более 30 тысяч человек. Четвертое главное управление при Минздраве СССР, которое Ельцин, будучи в оппозиции, так часто критиковал, находилось под контролем исполнительной власти с 1991 года, переименованное в Медицинский центр при Правительстве РФ. В 1993-м центр был превращен в Главное медицинское управление Управделами[1211]. На должность управляющего делами Ельцин подобрал Павла Бородина, мэра Якутска, протеже Александра Коржакова. Он получил президентский наказ «хорошо кормить администрацию и правительство»[1212]. С момента назначения Бородина, по сведениям от Бориса Федорова, бывшего в 1993 году министром финансов, бюджетные требования нового управления «стали расти в геометрической прогрессии»[1213]. Кремлевский интендант проявил исключительную изобретательность в деле частичного перевода своего ведомства на рыночные рельсы — в первую очередь, для финансирования специальных проектов, таких как реконструкция Кремля, хотя многие подозревали, что средства идут и на обогащение чиновников. Управделами не просто распоряжалось наследством советского времени (офисные и жилые здания, ЦКБ и другие клиники, гостиницы, фермы, строительные организации и ателье), но занималось еще и платным медицинским обслуживанием, банковским делом, коммерческой недвижимостью и даже экспортом нефти[1214]. По поручению Ельцина Бородин распределял блага — кабинеты, квартиры и дачи, путевки, направления на госпитализацию и даже книги и мобильные телефоны — среди чиновников, законодателей и судей.