Читать онлайн «Незримое, или Тайная жизнь Кэт Морли». Страница 61

Эстер все еще сидит на краешке стула, когда возвращается Робин Дюрран. Она оборачивается на звук его бодрых шагов, видит, как он целеустремленно шагает к двери, входя в дом не как гость, но как хозяин, затем слышит, как он опускает на пол фотоаппарат, чтобы повесить пальто и шляпу, — все это совершенно непринужденно. От его пружинистой походки пряди волос подпрыгивают на лбу, как у мальчишки, он что-то напевает совсем тихо. Отдельные отрывистые звуки, наверное представляющие собой невнятные слова, которые он мурлычет себе под нос.

— Альберт! — зовет он, широко шагая по коридору.

«Он вторгается в наш дом, — думает Эстер, — как приливная волна, как порыв ветра». Его голова и плечи появляются в дверном проеме, пальцы в зеленых пятнах травы пачкают кремовую краску на стене.

— Эстер, как вы тихо тут сидите! — Робин тепло улыбается.

— Разве не может человек тихо посидеть у себя дома? — отвечает она, не в силах посмотреть ему в глаза.

Робин замирает, словно о чем-то задумавшись.

— Все в порядке? Вы ничем не расстроены? — Он входит в комнату и останавливается, убрав руки за спину, внезапно напуская на себя более официальный вид.

— Я не расстроена, — отвечает она, но, к ее огорчению, голос при этих словах срывается. Попытка скрыть это от Робина Дюррана приводит лишь к тому, что ей еще труднее удерживаться от рыданий.

— Эстер, бедняжка… расскажите, в чем дело, — требует Робин. Он протягивает руку и движется к ней, как будто желая обнять, но Эстер спешно встает со стула.

— Не трогайте меня! — кричит она. — Это вы виноваты! — Пульс у нее учащается, пальцы дрожат, но слова уже сказаны, она не может взять их обратно.

— Тем более вы должны немедленно рассказать мне, какие неприятности я доставил, чтобы я мог извиниться и не делать подобного впредь, — осторожно отвечает Робин. Слова его звучат непринужденно и неторопливо. Так же безупречно, как безупречен он сам.

— Мой муж… вчера вечером видел в пабе нашу горничную Кэт. Насколько я понимаю, у нее было свидание с возлюбленным, и вот теперь он говорит, что она должна уйти и не хочет ничего слушать. Такие у него теперь понятия о чистоте. — Она кидает на теософа сердитый взгляд. — Такие представления, что он почти лишился… чувства меры и не терпит никаких возражений.

С этими словами Эстер на секунду поднимает глаза, и ее поражает выражение лица Робина. На нем мгновенно сменяются удивление, гнев и внезапный испуг, прежде чем ему удается снова овладеть своими чувствами. У Эстер перехватывает дыхание.

— Вам уже было что-то известно об этом, мистер Дюрран?

— Я… мне… нет, кончено. Я ничего не знал, — отзывается он, впрочем не особенно убедительно. Эстер пристально смотрит на него, ее глаза широко раскрываются. — То есть я видел ее раза два. Она уходила по вечерам. Я решил, что просто на прогулку.

— Понятно. И не подумали, что об этом стоит сказать Альберту или мне?

— Приношу свои извинения, миссис Кэннинг. Я решил, что от этого нет вреда, — любезно отвечает Робин, и непонятное выражение сходит с его лица, странные интонации исчезают из голоса, замаскированные вежливой безучастностью.

— Что ж, вред, видимо, есть, мистер Дюрран. И это все, что вам известно? Нет ли у вас каких-нибудь соображений о том, кто может быть этим ее кавалером? — негромко спрашивает Эстер, и голос у нее дрожит от волнения.

Робин Дюрран смотрит на нее, и на его лице появляется новое выражение. Легкое, веселое изумление. Новая догадка. Эстер отводит взгляд, смотрит вниз, на руки. Вдруг взгляд его делается слишком уж фамильярным, он как будто потешается над ней.

— Эстер, неужели за последнее время ваше мнение обо мне переменилось и вы не верите, что я говорю правду? — спрашивает он, и в его тоне угадывается намек на угрозу.

Эстер волнуется, туго скручивает носовой платок то так, то этак.

— Я видела вас вдвоем… вы разговаривали о чем-то. Вечером. — Она с трудом выговаривает слова.

— И что с того? Не подозреваете же вы, в самом деле, что это я ее загадочный ухажер? Несколько вежливых слов за сигаретой, какими гость обменялся с горничной, — и вы вывели из этого целую историю?

— Я видела вовсе не это. Это… не был обмен вежливыми словами, — шепчет Эстер.

Робин Дюрран проходит к ней через комнату, шагая нарочито медленно, и она борется с желанием отступить.

— Вы ошибаетесь, уверяю вас. Между мной и вашей горничной нет подобных отношений, — произносит он, останавливаясь так близко, что она ощущает тепло его тела, влажное прикосновение его дыхания.

Эстер отворачивается, ее сердце учащенно бьется в груди, она выдерживает долгую паузу, пока не начинает казаться, что она сейчас закричит.

— Однако, если вы хотите, чтобы я замолвил за девушку словечко перед вашим мужем, я с радостью это сделаю. Может быть, я уговорю его оставить ее, если вам того хочется.

Робин произносит эти слова, придвинувшись теперь так близко, что она слышит каждый вдох, движение воздуха между его раскрытыми губами, зубами и языком. Глаза у нее снова на мокром месте, слезы некрасиво стекают по щекам. Теософ без малейших колебаний протягивает палец и стирает их. Эстер как будто пригвождена к месту, слишком потрясенная, чтобы сдвинуться.

— Не понимаю, что за власть у вас над моим мужем, — произносит она, и горло ее так стиснуто, что она сама едва слышит себя.

— Не понимаете? Да, наверное, вы не понимаете. Вы такая непорочная. Virgo intacta, лилия, что белее белого, такая добрая, чистая и невинная, — произносит он, и губы его кривятся в усмешке.

Эстер приоткрывает рот.

— Откуда вам… — невольно начинает она.

— Альберт мне рассказал. Как-то раз, когда превозносил свою добродетельность. Но он не смог бы похваляться собственной девственной непорочностью, не подразумевая при этом, что и вы пребываете в том же состоянии, верно? — объясняет Робин, ухмыляясь по-волчьи.

Эстер закрывает глаза, лицо у нее пылает. В темноте под закрытыми веками комната, кажется, кружится, и ее мысли кружатся вместе с ней.

— Эстер, Эстер, нам с вами нет нужды доставлять друг другу неприятности, — спокойно произносит Робин. — Нам нельзя доставлять неприятности друг другу, — прибавляет он, обращая простое утверждение в приказ. Рука, утиравшая ей слезу, не спешит отстраняться, а медленно скользит по щеке, по скуле, переходит с подбородка на шею, с шеи на ключицу. Эстер начинает задыхаться, она не может ни возразить, ни сдвинуться с места, ни отвернуться. — Дражайшая Этти, я поговорю с Альбертом. Я сумею его убедить. Ваша горничная останется у вас — это будет мой маленький подарок, чтобы загладить все то, что я успел натворить, восстановив вас против себя, — говорит он; глаза у него горящие, дикие.

Его рука еще на мгновение задерживается на ее руке, пальцы у него теплые, влажные от ее собственных слез. Они как будто обжигают ее, его легкое прикосновение подобно железному обручу, который не дает сойти с места. А потом Робин проходит по коридору и негромко стучит в дверь кабинета. Эстер с облегчением вздыхает, чувствуя, как кружится голова, и бежит из комнаты, ничего не видя перед собой.

Миссис Белл открывает каждую корзину с бельем, доставленную от миссис Линчком, вынимает каждый предмет и вычеркивает его из списка, щурясь от усилий, какие требуются, чтобы прочитать собственный неразборчивый почерк.

— Должно быть шесть наволочек. Я шесть насчитала? — бормочет она этот и подобные ему комментарии.

Кэт множество раз наблюдала весь процесс и знает, что может пропускать ее слова мимо ушей. Миссис Белл, несмотря на близкие и, очевидно, дружеские отношения с прачкой, кажется, твердо убеждена, что та замыслила злодейское похищение салфетки или ночной рубашки, и не успокаивается, пока лично не проверит все корзины. Она надувает щеки, утирает потный лоб, упирается руками в громадные бедра и изучает отделанную кружевом блузку, отглаженную и аккуратно сложенную перед ней. Та ли это, которую она отправляла в стирку? Или же ее подменили другой, похуже?

— Ваши собственные подозрения должны вас утомлять, — замечает Кэт.

— Что с того? И не бормочи, пожалуйста, у меня за спиной, — ворчит миссис Белл.

— По-моему, подобная скрупулезность заслуживает похвалы. — Кэт коротко улыбается.

Миссис Белл издает быстрый лающий смешок:

— Ха! Этого я от тебя еще не слышала! — Она снова принимается за изучение содержимого корзин.

Кэт пожимает плечами. Она колет соль, которую принесли от бакалейщика, огромную твердую глыбу. Делает это круглым штырем с ровной деревянной ручкой, настолько гладкой, что приходится прилагать усилия, чтобы удержать ее. Руки ноют. Кэт размеренно ударяет по глыбе под нужным углом, чтобы откалывались части подходящего размера: не слишком большие куски, иначе их пришлось бы колоть еще раз, и не слишком маленькие сыпучие крошки, которые было бы трудно собрать со стола. Кусочки правильного размера раскладываются по керамическим банкам и закупориваются до поры. Затем их мелют вручную по мере необходимости и заполняют серебряную солонку. Повторяющиеся удары доставляют удовольствие — способ выместить гнев, не теряя контроля над собой. Необходима большая точность, удары требуют определенной силы и быстроты, их приходится повторять снова и снова. В голове у Кэт проясняется, пока она занимается этим делом; непонятная, холодная ярость, терзавшая ее все утро, начинает отступать. Странная ярость, действительно безжалостная и вызывающая оцепенение. Она сама не знает, на кого она направлена. На викария — за то, что ее увидел? На теософа — за то, что послал священника в крестовый поход? На Эстер — за то, что та запретила ей выходить из дому по вечерам? На Джорджа — за то, что настаивает на женитьбе? Или же все потому, что ее секрет раскрыли. Потому, что у нее больше нет тайны: единственное, что принадлежало только ей одной, теперь отняли. Она колет соль, крушит глыбу, мышцы ноют, а она становится все спокойнее. Кэт сбрасывает туфли, позволяя гудящим ногам ощутить прохладу плиточного пола.