Читать онлайн «Путь Империи». Страница 38

Одетый в живописную чёрную куртку-доломан германского гусара, алые галифе, обутый в матово сияющие сапоги со звенящими серебряными монетками шпорами, Котовский на полторы головы возвышался над большинством партизан-«косиньеров». Также отличавшийся почти двухметровым ростом Рокоссовский с первых мгновений почувствовал, что вызвал симпатию у этого богатыря. Когда же Котовский ознакомился с запиской подпольного социалистического комитета с просьбой «принять товарища Казимежа в отряд борцов за нашу вольность и вашу», то совсем подобрел.

— Да, «товарищ Казимеж», это ж надо, куда тебя занесло: из самой Варшавы аж почти до бреславльских земель! Без малого треть Польши протопал — и всё, небось, ножками?

— Не всё. Вёрст с двенадцать с хлопами на телегах проехал — широко улыбнулся в ответ Казик.

— Да, двенадцать вёрст — это сильно! Я вот, помню, тоже как-то ножками потопал: от Нерчинских рудников до Читы, когда с каторги ушёл. А сколько тебе годов? По росту вроде парень, а на лицо — совсем молодой вьюнош. Сознавайся, как на исповеди!

— Ну… Это… Шестнадцать…

— Будет?

— Будет. В декабре точно будет.

— Э, брат, до декабря ещё дожить надо. А чтоб дожить, нам как следует подраться придётся: вон сколько вокруг немецкого воронья! Ты хоть стрелять-то умеешь?

— Стрелял… Из револьвера. Два раза барабан расстрелял.

— И попал?

— Попал. В сарай.

— Орёл! Ну прямо Соколиный Глаз!

— А вы не смейтесь, бо ударю.

— Меня?

— А то кого же!

— А ну-ка, покажи силу, вот кулак мой — разожми!

Несмотря на то, что руки Казимежа были неплохо развиты в каменотёсной мастерской у дяди, а впоследствии — и на чулочной фабрике, разогнуть крепко сжатые в кулак пальцы командира Рокоссовскому не удалось, несмотря на натужное пыхтение в течении пяти минут.

— Ну что, орёл, не осилил? А почему? А потому, что гимнастику делать надо каждый день в зной и мороз, в тюрьме и на воле. А кисть руки постоянно упражнять: сжал-разжал кулак, сжал-разжал. Зато потом от твоей сабли германские уланы раздваиваться начнут: ноги в седле, а туловище — на земле. Так-то!

Ну, да ладно. Надо подумать, как к тебя к делу пристроить. Станислав Станиславович! Подойди-ка! — позвал командир одного из чистивших лошадей «косиньеров».

— Вот, знакомьтесь. Это — товарищ Казимеж Рокоссовский, варшавянин. А это — Станислав Пестковский, командир отрядного резерва, где мы учим новоприбывших верховой езде, обращению с оружием и прочим военным азам. Прошу, как говориться, любить и жаловать! А ты, Станислав, прими этого орла под своё крыло, выдай оружие посерьёзнее его пятизарядной сморкалки и в первом же немецком имении реквизируй парню коня с седлом и сбруей. Да не забудь — пятую часть цены лошади хозяевам марками выдай, а на остальное расписку. А то знаю я вас!

— Зачем обижаешь, командир…

— Не обижаю, а шутю! Ну, ступайте!

С тех пор прошло десять дней, а главное — две стычки с германскими солдатами, расквартированными с начала восстания по многим крупным фольваркам немецких поселенцев. Во дворе именно такого фольварка и сидел Казимир, пытаясь втолковать пленному солдату, что никто того расстреливать не намерен. Благо, солдат попался из местных, и по-польски, худо-бедно, но понимал.

— Ну сам посуди, Никиш, зачем нам тебя убивать? Ты ни в кого не стрелял, сам оружие бросил, руки поднял, когда мы ночью ворвались. Здешних поляков-батраков не обижал, имущество их не трогал.

— А как же лейтенант Фельгибель? — кивнул немец на торчащие из-за угла коровника скрюченные ноги в лакированных офицерских сапогах.

— А что лейтенант? Во-первых, его просто лошадь стоптала, когда он с люгером своим по двору метался. А во-вторых, сам подумай, кто он, а кто ты.

— Оба немцы…

— Только и того, что немцы. А так — ты — сын рабочего, я — тоже рабочий, командир наш агрономом был, большинство наших — простые крестьяне. А Фельгибель твой — из потомственных дворян, все его предки над твоими предками пановали, их трудом себе богатства добывали. Вот, скажем, если бы сюда, в Польшу такие вот рыцари-дворяне не полезли — разве не могли бы простые поляки с трудящимися немцами в мире жить?

— Могли бы. Мы бы, как и прежде, у себя жили, а вы, поляки — у себя. Рабочему человеку много не надо: дом, да работа, да семья хорошая.

— Вот! Верно понял!

— Но ведь сейчас поляки убивают немцев — и здесь, и в Остеррейхе?

— Не все и не везде. Вот если бы, к примеру, сюда пришли отряды Минкевича, то верно — скорее всего всех немцев в фольварке перебили б и пожгли здесь всё. Бандиты настоящие а не солдаты! Жолнежи Довбор-Мусницкого — те дисциплину понимают, недаром их воевода — настоящий генерал, держит в кулаке. Но и они бы, вероятно, после освобождения Польши всех немцев повысылали. А мы, «косиньеры», говорим — нет вражды между трудящимися Польши, на каком бы языке они не говорили! Вместе должны мы бороться с разжиревшими на нашем поте и нашей крови пауками-фабрикантами и помещиками! Но для этого следует возродить единую Польшу, разорванную жадными до чужих земель монархами.

— Говорите — монархи жадные. А как же без кайзера жить можно? Нельзя. Вот я слышал, что в Остеррейхе повстанцы открыто говорят — хотим круля!

— Это ты про довборчиков слышал. Довбор-Мусницкий — генерал царский, к самодержавию привык и сам хочет в Кракове короноваться. И знамёна у них как красный крест с белыми углами между лучей, а в центре — коронованный орёл Ягеллонов. У минкевчиков — просто флаги двуцветные. А у нас, «косиньеров», прапор красный, а в центре — орлица Пястов — без короны, но со скрещенными косой и молотом в лапах. Это значит, что возрождённая Польша должна опираться на братский союз крестьян и рабочих.

— Не понимаю. «Пястов» — что такое? И как можно: герб — и без короны?

— Ну ты тёмный, как совесть тирана! Пяст — это был первый польский князь, кёниг по-вашему. Между прочим — сперва простым крестьянином был, землю пахал и колёса на продажу делал. А короны нам не надо — новая Польша должна стать республикой!

— Это как Швейцария?

— Посмотрим. Может, будет как Швейцария, может быть — как Северо-Американские Штаты, может — ещё как-нибудь: время покажет. Но что Польша будет свободной — это точно!

20 июня 1913 года по европейскому стилю полковник Андрей Павлович Кольцов, покончив со служебными делами, для решения которых вот уже почти полгода колесил по Североамериканским Соединённым Штатам и Европе, наконец-то возвращался домой, в Россию. Позади остались показательные десантирования и аэробомбардировка мишеней на полигонах Салоник и Вест-Пойнта, томительные разъяснения коннетикутским инженерам-оружейникам выявленных в дни минувшей войны недостатков пулемётов Максима под русский патрон в три линии и заказ дикого количества модифицированных автоматических пистолетов «Зверобой» и «Кольт» для формируемых частей особого назначения, переговоры в оффисах Опеля и Даймлера о поставке в Россию в течении двух дет ещё двух тысяч полутонных грузовых авто и семисот тракторов. Теперь же, покончив с последним поручением, касающемся заказа на изготовление в швейцарском Нейгаузене двух тысяч облегчённых алюминиевых коробов для спускаемого приспособления Котельникова, ставшего широко известным после победного Чаталжийского сражения и уже получившем прозвище «parapluie russe» («русский зонтик»), Кольцов подходил к зданию Шафгаузенского банхофа, чтобы наконец-то сесть в поезд, следующий через Германию в Санкт-Петербург.

Путь предстоял долгий, попутчиков-сослуживцев у него не было, ибо последние из господ офицеров и урядников, демонстрировавших перед иностранцами технику прыжков и метания бомб, стрел и гранат с аэропланов по окончании своей командировки ещё в апреле покинули Андрея Павловича и отбыли в столицу Российской Империи морским путём напрямую из Нью-Йорка. Кольцову же пришлось воленс-ноленс исколесить на обратном пути чуть ли не половину старушки Европы. Служба-с!

Потому не было ничего необычного в том, что в пристанционном магазинчике Кольцов приобрёл весьма внушительную кипу свежих и вчерашних газет на трёх языках, дабы чтением скрасить вагонную скуку. Помимо собственно швейцарских, в пачке оказались хоть и не утренние, но всё же относительно свежие британские и германские газеты.

Как всегда с точностью лучших швейцарских хронометров состав подкатил к перрону. Непривычно лишённые классификационной жёлтой, синей и зелёной окраски красные вагончики с дверьми полудюжины куппэ, открывающимися прямо наружу, мягко качнулись при остановке, залязгали буфера, прибывшие пассажиры мелкими группами и в одиночку покинули состав, направляясь к одной вокзальной двери, в то время как через соседнюю строгие железнодорожники в чёрных мундирах с вежливыми кивками пропускали господ отъезжающих, не забывая, однако же, споро клацать компостерами, просекая билетные картонки.