Читать онлайн «Лампа Ночи». Страница 64

Музыка внезапно смокла.

— Танец закончен! — прокричала старуха. — Заколите его железными пиками!

— Заткнись, старая сука! — остановил ее какой-то воин. — Приказ был таков: он танцует с девочками, мы собираем наше железо.

С явным сожалением меня оттащили от костра. Я не сопротивлялся, счастливый уже тем, что пока остался жив.

— Ты будешь рабом, низшим из низших! Ты будешь носить воду и мыть склоны гор! — провизжала мне прямо в ухо одна из девиц.

После этого меня бросили у повозки безо всякого присмотра, если не считать двух мальчишек, скакавших неподалеку и постоянно пяливших на меня глаза. Я залез под повозку и попытался заснуть.

Так началось самое тяжелое время в моей жизни. Я стал рабом, то есть существом, обреченным на неудобства, боль и бесправие. Я видел такие вещи, что волосы вставали дыбом от ужаса, порой мне чудом удавалось избежать невероятных мучений. В то время я с полным правом мог каждую минуту считать последней, бывало, последними казались дни. Но дни постепенно превращались в месяцы, а жизнь моя все так же висела на волоске. Я никак не мог понять одного: почему меня не убили? И мне никак не удавалось объяснить это. В конце концов я пришел к выводу, что произошла какая-то ошибка, и лоуклоры взяли меня в рабы из-за моей физической выносливости. Потом забрезжила и надежда.

Раб, по понятиям лоуклоров, должен был исполнять все, что приходило в голову кому угодно из них. Большинство приказаний оказывались совершенно бессмысленными. Я обнаружил, что психология этих номадов очень примитивна, эмоции им практически неизвестны, у них нет дружбы, и соратники по резне и дракам в любой момент могли сами стать жертвами. Я попал в племя Гинко, своей жестокостью почти равное наводившим на всех ужас штренкам. Гинко не знали ни любви, ни ненависти, им была ведома только преданность своему племени. По отношению к женщинам здесь царила полная дискриминация; их подруги жили на специальных стоянках и рожали там детей. Но занимались детьми сейшани. Молодежь видела смысл и цель своей жизни, если эти слова вообще применимы, исключительно в драках, заканчивавшихся увечьями или смертью. Осторожные роумы пока еще контролировали ситуацию в том смысле, что у лоуклоров не было огнестрельного оружия; они обходились ножами, пиками с железными наконечниками, топориками с полукруглыми лезвиями на коротких рукоятках. Я внимательно наблюдал за техникой их борьбы, пытаясь понять и запомнить нечто, что могло впоследствии пригодиться мне самому.

Кожа лоуклоров тоже была в своем роде оружием: кожистая, в хрящеватых наростах, она казалась более или менее похожей на человеческую только на сгибах колен, под подбородком и сзади на шее. После долгих размышлений и приготовлений я тоже изготовил себе оружие — четырехфутовую пику с острием на одном конце и тонким загнутым лезвием — на другом, так что все вместе это несколько напоминало длинный гарпун, с которым охотятся на акул. Как я делал это оружие, никто не видел, кроме двух мальчишек, которые были приставлены караулить меня днем и ночью. Особенно они боялись, что я убегу в степь, хотя это и было совершенно нереально.

Один ответ на странность происходящего заключался, как я понял, в самой психике лоуклоров. Начатый процесс не мог быть ими изменен до тех пор, пока не возникала какая-либо противоборствующая сила; сами же по себе лоуклоры оказались абсолютно пассивными. Кроме того, я быстро понял и другое — куда бы я ни шел и что бы ни делал, рядом всегда будут двое мальчишек, и две пары ярких черных глаз, похожих на пуговицы, станут сопровождать меня повсюду.

Опробовать мое оружие я смог почти сразу, как его изготовил. Один из парней, сгоравший от желания продемонстрировать свою блестящую военную технику на чем-нибудь бесполезном, решил убить меня для практики.

Хорошо еще, что я вовремя заметил, как он приближается. Парень был отлично сложен, с шафранно-желтым лицом, с почти созревшей шишкой на голове, с хорошо развитыми двухфутовыми зубами. И вообще, оказался выше и массивней меня. Сгребя горсть песку, он швырнул его в моем направлении, что, согласно их ритуалу, означало «объявление войны». Я тут же достал свое новое оружие. Лоуклор остановился. Затем, издав пронзительный визг, он провернулся на цыпочках в ритуальном танце, потряс над головой топориком в знак презрения, вероятно, надеясь меня обескуражить.

Тогда я быстро сделал шаг вперед, зацепил его крюком за шею и резко дернул. Он даже не успел опустить топорик, и тот, падая, ударил его по лбу. Я еще раз дернул, но уже плавно, режущим движением, лезвие прорезало тонкую кожу и застряло. Парень медленно упал, немного подергался и затих. Стоявшие неподалеку зрители ответили звуками разочарования: драка оказалась неинтересной.

Конечно, никто ничего не сказал мне, но мой статус с этого момента изменился. Я должен был понять это сам, и когда понял, то сразу начисто отказался исполнять прежние обязанности. Никто не возразил, и обязанности эти перешли к девушкам, что сразу облегчило мое положение.

Так прошла неделя, и я стал замечать некие зловещие предзнаменования. Группа воинов первой степени оперенности решила вовлечь меня в одну из своих игр: возможно, даже прогнать сквозь строй, что обычно применялось по отношению к пленникам из других племен. Если пленник проходил сквозь строй и выживал, его отпускали. Но чаще всего пленники отказывались идти, стоически молчали и не двигались с места, так что воинам приходилось тащить их силой. В результате от пленника оставалось обычно лишь желто-оранжевое сальное месиво. Это месиво объявлялось свободным и выгонялось в степь.

Приготовления шли полным ходом. Активное участие в них принимал Бабуйя, ветеран второй категории, семи футов ростом, с широкой и мощной грудью и с короткими накаченными ногами. Шишка на его голове топорщилась высоко и угрожающе, имея едва ли не три дюйма высотой. Роговые пластины на груди поражали обилием шрамов и следов засохшей крови. Этот лоуклор прошел через многие жестокие битвы, и его завидная комплекция сослужила ему хорошую службу. Первой степени он не достиг лишь потому, что не вышел разумом, легкие зачатки которого все же требовались в этом высшем ранге. Бабуйя слыл спокойным, упрямым и, как большинство лоуклоров, совершенно не склонным к каким-либо усилиям воли воином.

Я колебался недолго, поскольку выбора у меня практически не было. Набрав горсть песка, я швырнул его прямо в его черные глаза-пуговицы. Удивленный Бабуйя взревел от негодования и гнева и протянул руку, чтобы, схватив меня за грудки, швырнуть, как щенка. Похоже, он даже не понял толком, что произошло, ибо даже и представить себе не мог, что на него осмелится напасть какой-то обыкновенный тонкокожий человечишка. С такой ситуацией его разум справиться не мог. Но вызов есть вызов, и отрицать его нельзя. Тем временем молодежь, уже готовая тащить меня сквозь строй, застыла в некоем недоумении. Похоже, игра испорчена.

Наконец Бабуйя обрел дар речи.

— Ты что, шутки шутишь? Эта шутка плохо для тебя кончится! Пропадешь, и девки сварят твою голову — вот и все.

— А если я выиграю поединок?

— Не выиграешь.

— А если выиграю, я заберу твое звание второй ступени.

— Забирай.

Последнее было произнесено совершенно равнодушно, поскольку слова эти значили мало: лоуклоры никогда не соблюдали никаких договоров.

Солнце село. Далеко на западе показались обе луны и зависли над контуром далеких низких холмов. С одной стороны костра собрались женщины, на сей раз в темно-синих и темно-красных штанах, отсвечивающих в пламени. Молодые мужчины стояли отдельно, каждый поодиночке.

— Ну что, выходи дурачок! — загнусавил Бабуйя. — Сейчас я располосую тебя! А потом побью твоими же оторванными ногами, пока девки не придут и не отправят вариться в горшок твою глупую голову.

Я медленно двинулся навстречу ему со своим гарпуном в руке. Бабуйя смотрел на мои передвижения с явной скукой и даже поленился поднять топорик.

Мне предстояло во что бы то ни стало избегать его ударов, поскольку любой из них стоил бы мне жизни. Поэтому я старался строго держать дистанцию. В противном случае моя жизнь со всеми убеждениями, надеждами и воспоминаниями закончилась бы в ту же секунду, как только я подпустил бы вояку поближе. Я позволил себе приблизиться на фут, дабы спровоцировать его на замах и открыть для контратаки. Он продолжал спокойно стоять. Еще на несколько дюймов. Слишком близко! Топорик взлетел. Я едва успел отскочить, и лезвие просвистело рядом, обдав меня холодом с головы до ног. Я попытался обойти противника сзади, но топор вновь поднялся и вновь обрушился в пустоту. Бабуйя выругался: так не дерутся! Настоящий воин дерется в звоне железа и глухих ударах входящих в плоть лезвий. Бывает, что самые опытные воины просто разрубают своих врагов на мелкие кусочки, а этот идиот роум только уклоняется от настоящей стычки! И Бабуйя замахнулся топором с особым остервенением, наконец-то полностью оголив свой торс. И тогда я почти неуловимым движением пустил гарпун, захвативший Бабуйю под левое колено, отклонился назад, и отточенное лезвие перерезало ему ногу, оставив на песке содрогающуюся и уже бесполезную голень со ступней. Однако топор еще успел пролететь как раз над моим плечом и даже слегка задеть его. Я отскочил и замер в ожидании дальнейших действий. Бабуйя пытался устоять, но не сумел и рухнул бесформенной массой. Я схватил его топор и ударил моего грозного противника прямо по незащищенной Шее, раз, и еще, пока его голова не откатилась в пыль.