Читать онлайн «Рыцари плащаницы». Страница 33

Лучники на склонах, ввязавшись в смертельную дуэль с превосходящим их по числу и мастерству противником, погибли быстро. Последние из них, уже неоднократно раненые, попытались убежать, но теперь уже сарацины вошли в азарт и расстреливали врагов, как зайцев, не жалея стрел. Вину свою за Тивериаду пехота франков смыла кровью…

Роджер наблюдал за гибелью лучников, скрежеща зубами. Когда последний франк, так и не добежавший до гребня склона, рухнул на камни, он опустил стальную личину на шлеме и велел всем изготовиться.

Прозвучала новая гортанная команда, и спешившиеся сарацины хлынули через баррикаду из мертвых конских тел. Сеиф, оставшийся невредимым туркопол и Козма стреляли по ползущей к ним человеческой реке без роздыха, но сарацин было слишком много. Под их напором сначала дрогнула и стала выгибаться, а затем рассыпалась шеренга пехотинцев Роджера. Теперь уже не было фронта противников, бьющихся в сомкнутых рядах, сражение распалось на ряд маленьких битв, в которых христиане превратились в медведей, облепленных стаями охотничьих псов.

Козму, Гуго и прибившегося к ним оруженосца Иоакима Бруно оттерли от Роджера. Рыцаря с Иоакимом прижал к склону и осадил с десяток сарацин. Сначала франки действовали копьями, но из-за тесноты и сутолоки их пришлось бросить. Роджер, прикрываясь щитом, разил мечом, Иоаким действовал кистенем. Сарацины, вначале исступленно бросившиеся на эту пару, скоро поняли, что легкой добычи не будет. Рыцарь рубил и колол дамасским клинком как мясник на бойне: после каждого его удара следовал вопль; очередной пораженный сарацин отскакивал, зажимая рану ладонью. Отскочить удавалась не всем. Двое, пораженные страшным ударом рыцаря сквозь щит, корчились в агонии на камнях дороги. Еще двое, как рухнули кулем, так и остались недвижимы — удар тяжелых гирек кистеня разбил им не только шлемы, но и головы. Остальные, отступив, вопили, размахивая кривыми мечами, не решаясь напасть.

С пехотинцами франков, оказавшимися без защиты всадников, сарацины расправились быстро. Сеиф и уцелевшие туркополы, трое из которых были ранены, отошли к лошадям и оттуда стреляли из луков в каждого, кто пытался приблизиться. Козма с двумя оруженосцами поневоле прикрывал подход к туркополам. Гуго и Бруно, закрывшись щитами, держали сарацин на расстоянии длины копья. Козма стрелял из-за их спин из арбалета. Теперь он целил не в щиты, а бил по ногам. Стоило раненому сарацину упасть, как оказавшийся ближе к поверженному оруженосец добивал врага. Длинные, остро отточенные наконечники с хрустом входили в горла, животы и промежности врагов. Копьями Гуго и Бруно владели мастерски, сейчас даже Роджер не смог бы упрекнуть. Черная и алая кровь, стекая с лезвий наконечников, пятнала камни дороги перед рослыми оруженосцами, словно предупреждая сарацин об опасности пересекать незримую черту, отделявшую их от осатанелых франков.

Сотник Ярукташа понял тщетность усилий воевать на два фронта. Последовала новая команда, и два десятка сарацин, забыв о Козме и туркополах, набросились на Роджера с Иоакимом. Одни тыкали в рыцарей наконечниками копий, другие стреляли из луков, третьи, с мечами наизготовку, ждали, когда враги ослабеют настолько, что можно будет, не опасаясь, схватиться с ними врукопашную. Рыцарь и Иоаким были одеты в кольчужные ноговицы, стальные рубашки с длинным рукавом и кольчужные перчатки, поэтому слабые удары копий (сарацины теснились на узком пространстве дороги и не могли размахнуться, как следует) поначалу не причинили им вреда. Но враги тщательно ловили каждый удобный момент, когда рыцари отводили щиты для ответного удара, каждую щель и спайку в их панцирях лучники сарацин пробовали на прочность. И эта тактика начала приносить успех. Несколько стрел вонзились между пластин панциря Роджера (его сарацинские лучники обстреливали с особым неистовством), досталось и Иоакиму. Роджер, отбивая очередной приступ врага, вдруг зашатался и упал на колени. Увидев это, сарацины радостно завопили.

— За мной! — вскричал Козма и, подхватив обломок копья, ринулся на сарацин.

Его порыв был столь отчаян и нелеп, что сарацины, ожидавшие от врагов чего угодно, но только не такого, на мгновение растерялись. Козма же, орудуя обломком древка, как дубиной и буквально сметая сарацин со своего пути, расчистил себе проход к рыцарю и Иоакиму. Гуго и Бруно, вначале растерявшиеся, присоединились к Козме, и теперь четверо воинов (шатающегося Роджера оттеснили к склону), заслонившись щитами, готовы были противостоять врагу.

Сарацин это не смутило. Быстро оправившись от неожиданного нападения, они вновь повели планомерную осаду. Более того, растянувшийся фронт противников позволил им с большей пользой использовать свое численное превосходство. Убедившись в меткости ударов копий Гуго и Бруно, они перестали наваливаться на франков скопом, перепоручив опасную работу лучникам. Те, отойдя за спины копейщиков, стали выискивать незащищенные места на телах франков, пуская в них стрелы, всякий раз, когда представлялась возможность. Тяжелые наконечники градом барабанили по щитам франков, застревали в окованном металлом дереве, и скоро щиты стали походить на спины диковинных зверей, у которых вместо шерсти растут на теле палки с оперением. У Гуго и Бруно были длинные миндалевидные щиты, но крупные оруженосцы не помещались за ними целиком, поэтому узкий нижний край щита не закрывал их ноги с боков. Сарацины быстро усмотрели это, как и то, что на оруженосцах нет кольчужных ноговиц. Сначала вскрикнул Гуго, затем застонал Бруно. Скосив взгляд, Козма увидел: в икре каждого торчало по стреле.

— Перестреляют, нахрен! — крикнул ему Иоаким, ощерясь. — Стоять здесь — ждать смерти. По сигналу бросаемся в атаку. Все равно помирать, так хоть не мишенью…

Козма кивнул и вытащил из ножен свой дамасский клинок. Поднял его над плечом, целясь острием вперед.

— Не забыл уроков, — усмехнулся Иоаким. — Умеешь. А брезговал…

— Жалко резать живых людей! — вздохнул Козма.

— Привыкай! Пригодится… Ну, славяне, а также примкнувшие к ним франки!.. — Иоаким не успел закончить фразу.

Десяток всадников в доспехах и копьями наперевес вылетели из дальнего конца ущелья, где еще совсем недавно теснились оставшиеся в живых туркополы, и ринулись на опешивших сарацин.

— За раны Христовы! — проревел скакавший впереди рыцарь. — Бей язычников!

Сарацины не успели изготовиться, чтобы отразить неожиданное нападение, как всадники разметали их по сторонам ущелья и, бросив застрявшие в телах врагов копья, стали ожесточенно рубить мамлюков мечами. Те метались, пытаясь выбраться из западни. Однако неизвестные рыцари отрезав их от баррикады из конских тел, теснили к склонам и рубили, кололи… Когда сотник Азад, безуспешно пытавшийся организовать оборону, пал с разрубленной головой, мамлюки стали бросать оружие. В горячке, всадники зарубили и нескольких сдававшихся, но затем опустили мечи. Воспользовавшись моментом, евнух в блестящих доспехах вышел из-за спин своих воинов.

— Эмир Иерусалима даст за меня выкуп! — сказал он, протягивая свою саблю предводителю конников.

Тот сделал знак, и один из всадников забрал саблю. Сам же предводитель вытер окровавленный меч о гриву коня, бросил его в ножны. Затем снял с головы шлем с забралом. Оказалось, что рыцарь совсем молод — юноша с нежным пушком на щеках. Спрыгнув с коня, он подошел к Роджеру, которого поддерживали с двух сторон Иоаким и Козма, поклонился.

— Я Рено, оруженосец покойного барона д'Азни. Баронесса, моя госпожа, будет рада видеть тебя, рыцарь, и твоих спутников в своем замке.

— Где мой конь? — прохрипел Роджер, невидящим взором глядя сквозь юного рыцаря. — Где сумка? Принесите! Раны Господни! Как больно…

Он пошатнулся и стал сползать на дорогу…

Пленные сарацины и воины Рено до темноты растаскивали завалы из мертвых тел и конских трупов, собирали оружие, сгоняли в табун уцелевших лошадей. Сносили раненых. Только к концу этой тяжкой работы пришло осознание размеров резни, случившейся в Масличном ущелье. Из франков, примкнувших к Роджеру в греческом селении, пали почти все; уцелели только Гуго и Бруно. Погибли трое из семерых туркополов (один скончался от ран). Из сотни Ярукташа чуть более десятка попали в плен, еще столько лежали ранеными, двое или трое, воспользовавшись суматохой, успели убежать. Никто их не преследовал — было не до того. Остальные сарацины лежали недвижимо на холодных камнях, скорчившись или вытянувшись во всю длину тела, лицом вниз или обратив неподвижный взор к усыпавшим небо равнодушным звездам.

Козма, еще не остыв от битвы, занялся ранеными. Сначала осмотрел Роджера. Ему стоило большого труда заставить рыцаря отложить тяжелую седельную сумку, которую принесли туркополы, и снять одежду. Роджер уступил только после долгих уговоров, но и после них лежал, сжимая правой рукой поклажу. С него осторожно, предварительно обломав древки стрел, стащили панцирь и кольчугу, затем мокрые от крови полукафтан и рубашку. Большинство ран на теле рыцаря оказались неопасными — стрелы, попадая в промежутки между стальными пластинами панциря, теряли силу и входили в тело неглубоко. Но Роджер потерял много крови. Одна стрела, войдя в слабое место панциря, едва не стала роковой — вонзилась меж ребер почти на длину острия. Вытащить ее рывком Козма не решился: помнил про обломок наконечника, погубивший руку Ги. Сунув в зубы Роджера рукоять его же кинжала-мизекордии, Козма достал короткий нож с толстым лезвием, резким ударом всадил его между ребер рыцаря, рядом с наконечником. Следивший за его действиями Сеиф, охнул и покачал головой. Козма нажал на рукоять ножа, раздвигая затрещавшие ребра (Рождер замычал и задергался), и только затем осторожно вытащил левой рукой ослабший в ране наконечник.