Читать онлайн «Булавин 1-2(СИ)». Страница 111

  Черкес одним красивым и сильным прыжком выметнулся вперед и клинок в его руке, засверкал и заиграл, танцуя в лучах утреннего солнца. Его соплеменники поддерживают своего лидера выкриками, а казаки только посмеиваются над их горячностью и вспоминают мой поединок с богатырем ногайцев, который случился в прошлом году.

  Замерли. Стоим без движения, глаза в глаза, кто кого переборет, и абадзех не выдержал первым. Он прыгнул на меня, изображая атаку, а я даже не шелохнулся, слишком далеко противник. Снова наскок и опять ничего не происходит. Начинаем кружить один напротив другого и так проходит секунд десять, которые кажутся нам минутами.

  Снова Алегико не выдержал, метнулся вперед, и его шашка сверкнула над моей головой. Я прикрылся своим клинком и, одновременно с этим, когда сталь ударяется о сталь, бью своего противника прямым ударом ноги в живот. Тот отскакивает и пытается достать мою уходящую пятку, но не успевает, я чуточку быстрее. И прежде чем он становится в оборонительную позицию, у меня получается достать кисть его руки. Швирхх! И полилась кровушка.

  Очередным грациозным и красивым прыжком, Негиоков отскакивает и на ходу зажимает рану, которая пусть не очень серьезная, но болезненная и кровь из нее стекает прямо на рукоять шашки. Мне остается только гнаться за ним, идти следом и рубящими ударами прижимать черкеса к краю ристалища.

  Росчерки клинка красиво ложатся один на другой, сплетаются в причудливые узоры, и кого другого, уже заставили бы потеряться. Однако Алегико не сдается, на кону его честь, и он, крепко сжав рукоять клинка, снова идет мне навстречу. Звон стали, наполняет все пространство вокруг нас, что-то орут болельщики, но мы их не слышим, каждый увлечен схваткой. Противник наносит удар в ногу, и толкает меня плечом. Я отступаю, он делает шаг вперед, целится в голову, и снова сплетение клинков. По кисти руки бьет привычная отдача, мы стоим, голова к голове, и пыхтим как два бизона на поле. Смешно? Как-то не очень, ибо бой выходит не простой, убивать вожака черкесов не хочется и, видимо, мне придется брать противника измором. И только я так подумал, как Негиоков сам подставился. Поскользнувшись на траве, левая нога черкеса выходит из-под защиты клинка, а я, не думая, по привычке, секанул ему по голени.

  Что было дальше, понятно. Перевес оказывается на моей стороне. Алегико стонет, пытается удержаться на ногах и не упасть, но равновесие сохранить сложно, он балансирует на одной ноге, и как только стальная полоска его клинка задирается вверх, я делаю широкий и резкий шаг на него и головой бью в переносицу соперника. Нокдаун! Боец противной стороны падает на колени! Победа присуждается чемпиону из крепости Булавинск.

  Алегико вынесли с поля и оказали необходимую медицинскую помощь, а мои односумы, не откладывая дела в долгий ящик, начали обирать молодых черкесов, и передавать их пограничникам, которые были должны отконвоировать пленников к Эльбузду. Кругом суета, движение, тревожно всхрапывающие черкесские кони, которых предали хозяева, и хмурые взгляды самих незадачливых налетчиков. Стремная картина, при которой невольно вспомнились слова старой песни, которой в этом мире пока не было, а возможно, что ее никогда и не будет: "Есаул-есаул, что ж ты бросил коня..."

  - Смага.

  Зову я Воейкова, который занимался тем, что, пересчитывал добычу.

  - Что?

  Откликается односум.

  - Верни воинам лошадей.

  - Зачем!?

  - Верни, говорю!

  - Как скажешь. А что с вожаком делать?

  - Пока к себе заберем, подлечим, а там пускай сам домой возвращается.

  Прошло еще полчаса, и поле поединка опустело. Под конвоем пограничников, обрадованные моим благородством и разоруженные "заблудившиеся" абадзехи, отправились в сторону Эльбузда, где их примут кубанские казаки. А мои ватажники, собрав немногочисленные трофеи, ружья, кинжалы и шашки, повернули к переправе. Очередной день только начинается, на стройке будем к полудню, а там дел непочатый край. Скоро с небес потоками хлынут осенние дожди, и чтобы не встретить их под открытым небом, надо пахать без перерыва на отдых.

  Гуляли знатно, так чтобы моя свадьба на долгие годы запомнилась. Своего рода пиар-акция, показывающая силу и достаток Булавинского семейства, которое может позволить себе провести масштабное праздничное мероприятие ни у кого не одалживаясь и ни к кому не обращаясь за помощью.

  Раннее морозное утро нового одна тысяча семьсот одиннадцатого года. Весь майдан славного города Черкасска заполнен людьми и на него въезжает караван из четырнадцати расписных закрытых возков, который сопровождают празднично одетые конные ватажники из моего отряда. Из возков выходят казаки, одни из самых уважаемых в Войске, и гости: Илья Григорьевич Зерщиков, Аким Афанасьевич Булавин, полковник Иван Лоскут, знаменитый командарм Максим Кумшацкий, Семен Семеныч Толстопятов и, как говорилось в молодые годы Богданова, иные официальные лица.

  Все действо заранее отрепетировано и проходит без сучка и задоринки. Лоскутовцы, которые занимались обеспечением безопасности мероприятия, аккуратно расчистили проход к войсковой избе, на крыльце которой находился батя и, из самого нарядного возка, появились мы с Аленой. Идем, рука об руку, справа и слева, чуть позади нас видоки (свидетели), а за ними гости. Подходим к крыльцу, в пояс кланяемся всему честному народу, затем Кондрату, и я обращаюсь к нему не как к отцу, а как к войсковому атаману:

  - Здрав будь, атаман Войска Донского Кондрат Афанасьевич. Вот невеста моя, именем Алена Захарова, дочь знатного волжского купца. Хочу на ней старым обрядом жениться.

  Кондрат приосанился, оглядел народ на площади, затем посмотрел на Алену, которая в соболиной шубке и цветастом платке, выглядела диво как хорошо, и ответил:

  - Что же, ты, Никифор, казак истинный, про то все Войско знает. Женись, как предки женились, а мы все, казаки города Черкасска и его гости, будем вашими свидетелями. Верно говорю, казаки!?

  Горожане поддерживают атамана:

  - Да!

  - Правильно!

  - Так и должно быть!

  После этих слов, дождавшись тишины, я поворачиваюсь к Алене и говорю:

  - Алена! Будь мне женой доброй и верной, а я тебя всю жизнь свою холить и лелеять стану, ибо ты моя вторая половина и без тебя мне белый свет не мил.

  - И ты, Никифор, - вторит мне Алена, - будь моим мужем, а я предамся тебе телом и душой, и стану тебе женой верной.

  Народ все подмечает и вслушивается в нашу речь, и за нами к атаману выходят видоки, в нашем случае Иван Черкес и тетка невесты Марья Толстопятова. Мой свидетель выступает с короткой и емкой речью. Он рассказывает о моих подвигах, расхваливает меня как породистого коня на торге и, помимо этого, дает наказ Алене любить своего мужа. За ним начинается речь Марьи, которая удостоверяет невинность невесты, ее добрый нрав и прочие достоинства, и дает наказы мне.

  На этом почти все. Снова мы кланяемся Кондрату в пояс и он, подняв над головой символ своей власти, атаманскую булаву, объявляет:

  - Отныне, вы муж и жена! Целуйтесь! - Под радостные крики людей, мы целуемся, и атаман заканчивает церемонию: - А теперь, гуляем!

  По этой команде, на площади начинается движение. Выносятся столы и лавки, раскатываются полога, должные прикрыть людей от ветра и снега, и выкатываются бочонки с вином, медом, пивом и горилкой. Проходит минут двадцать, не больше, и майдан уже закрыт с боков и частично сверху, столы стоят ровными рядами, и мы с Аленой идем мимо народа и всех подряд приглашаем за столы. И пока это происходит, около полусотни казачек, набранных мачехой Ульяной в помощь, выносят закуски. В основном, конечно же, мясо: курятину, свинину, оленину, зайчатину и рябчиков. Следом рыбу, все разнообразие, что на Дону, Маныче и Волге ловится. За ними хлебные караваи, подливки разные и овощи малосольные, салаты и сало, пироги, фрукты, запивки и взвары. Гулять - так гулять, было решено батей и Семеном Толстопятовым. И пир был устроен на славу, такой, что сутки весь Черкасск, а это почти пять тысяч жителей, находился за столами, и некоторые особо охочие до выпивки казаки успевали раза по три выспаться, вернуться на майдан и опять к чарке приложиться.

  Что же касается меня и моей жены, то на этом празднике жизни, мы выступали статистами. Нас посадили в самом просторном и освещенном углу и, засыпая подарками, постоянно кричали: "Горько!". Раз за разом мы кланялись гостям, благодарили их и целовались, так что к вечеру наши губы распухли, и во всем теле появилась какая-то томная усталость. Поэтому, когда нас отпустили на покой, и мы отправились в отцовский дом, где нас ждало брачное ложе, то все, на что нас хватило, после суетного и нервного денька, это помыться, завалиться на кровать, обнять друг друга и мирно заснуть.