Читать онлайн «Одураченные случайностью». Страница 62

Можно было бы думать, что когда ученые делают ошибку, они развивают новую науку, которая включает то, что было извлечено из этого. Когда академики "взрывают" торговлю, можно было бы ожидать, что они объединят такую информацию в своих теориях и сделают некоторое героическое заявление в том смысле, что они были неправы, но что теперь они кое-что узнали о реальном мире. Ничего подобного. Вместо этого они жалуются на поведение своих коллег на рынке, которые атаковали их подобно стервятникам, таким образом, ускоряя их крушение. Принятие того, что случилось, очевидно, храбрый поступок и лишило бы силы те идеи, которые они развивали в течение всей академической карьеры. Все руководители, занятые в обсуждении событий, приняли участие в маскараде науки приведением специфичных для этого случая объяснений и перекладыванием вины на редкое событие (проблема индукции: как они узнали, что это было редкое событие?). Они тратили свою энергию на свою защиту, а не попытались сделать доллар на том, что они узнали. Снова сравните их с Соросом, который ходит вокруг, сообщая всем, кто имеет терпение его выслушать, что он склонен к ошибкам. Мой полученный от Сороса урок - каждая встреча в моем торговом бутике должна начинаться с убеждения каждого в том, что мы являемся кучкой идиотов, которые не знают ничего и склонны к ошибкам, но иногда наделены редкой привилегией осознавать это.

Я заканчиваю следующим печальным замечанием об ученых в гуманитарных науках. Люди путают науку и ученых. Наука -величественна, но индивидуальные ученые опасны. Они - люди и испорчены людскими предубеждениями и пристрастиями. Возможно даже больше. Большинство ученых сильно мотивированы своим разумом, иначе они не имели бы столько терпения и энергии, чтобы выполнять Геркулесовы задания, которые стоят перед ними, например, проводить по 18 часов в день, совершенствуя свою докторскую диссертацию.

Ученый может быть вынужден действовать подобно дешевому адвокату скорее, чем чистый искатель истины. Докторская диссертация "защищена" соискателем. Это была бы редкая ситуация, когда соискатель изменит свое мнение о предмете, после того, как ему предоставят убедительный аргумент. Но наука лучше, чем ученые. Сказано, что наука развивается от похорон до похорон. После краха LTCM, появится новый финансовый экономист, который объединит такое знание в своей науке. Он будет отвергнут старшими, но опять, они будут намного ближе к дате своих похорон, чем он.

Смерть Монтерланта. Стоицизм - это не жесткие губы, но иллюзия победы человека над случайностью. Легко быть героем. Случайность и личная элегантность.

Когда аристократическому французскому писателю-классицисту Генри де Монтерланту сказали, что он должен Ах. потерять зрение из-за разрушительной болезни, он нашел более приличествующим расстаться с жизнью. Такой конец становится классикой. Почему? Потому, что предписание стоика заключается в выборе того, что можно делать, чтобы управлять судьбой перед лицом случайного результата. В конце концов, каждому позволено выбрать между не-жизнью вообще и тем, что каждому дается судьбой; мы всегда имеем опцион против неопределенности. Но такое отношение не ограничивает стоика. Обе конкурирующие секты в древнем мире, и стоицизм и эпикурейство рекомендовали такой контроль над выбором (различие между ними лишь в незначительных технических особенностях - совсем не то, что понимается сейчас в обывательской культуре под этими философиями).

Быть героем необязательно означает такой чрезвычайный акт, как гибель в сражении или убийство другого - последнее рекомендуется лишь в узком наборе обстоятельств и рассматривается как трусость в противном случае. Наличие контроля над случайностью может быть выражено в манере действия в маленьком и в большом. Вспомним, что эпические герои оценивались по их действиям, а не результатам. Независимо от того насколько сложны наши варианты выбора и насколько хорошо мы доминируем над шансами, случайность будет иметь последнее слово. В качестве решения нам оставлено только достоинство. Достоинство, определяемое, как выполнение протокола поведения, которое не зависит от непосредственных обстоятельств. Это не может быть оптимальным, но это, безусловно, то, что заставляет нас чувствовать лучше. Любезность, при давящих обстоятельствах, например. Или решение не подхалимствовать перед кем-то, не зависимо от возможной награды. Или в сражении на дуэли, чтобы спасти лицо. Или передача сигналов предполагаемой пассии в течение ухаживания: "Послушайте, я влюбляюсь в вас без памяти; вы завладеваете мною, но я не буду делать вещи, компрометирующие мое достоинство. Соответственно, небольшой выговор - и вы никогда не увидите меня снова".

Эта последняя глава обсуждает случайность под совершенно новым углом - философским, но не в жесткой философии науки и эпистемологии, какую мы видели в части I с проблемой черного лебедя. Это - более архаичный, более мягкий тип философии, различные руководящие принципы, которые древние имели относительно способа, которым человек силы и достоинства имеет дело со случайностью - не было никакой реальной религии в то время (в современном смысле). Стоит заметить, что перед распространением того, что можно наилучшим способом определить, как средиземноморский монотеизм, древние не слишком верили во влияние своих молитв на повороты судьбы. Их мир был опасен, чреват вторжениями и разворотами фортуны. Они нуждались в существенных рецептах, чтобы иметь дело с случайностью. Эти верования мы рассмотрим далее.

Если бы нас посетил стоик, его можно было бы иредстапить следующей поэмой. Многие (искушенные) любители поэзии, одним из самых больших поэтов, которые когда-либо существовали, считают С. Кавафи. Кавафи был александрийским греком на государственной службе, с турецкой или арабской фамилией, который писал почти столетие назад на смеси классического и современного греческого языка скудную поэзию, которая, кажется, забыла о последних пятнадцати столетиях западной литературы. Греки дорожат им, как национальным памятником.

Большинство из его поэм имеют место в Сирии (его греко-сирийские поэмы первоначально тянули меня к нему), Малой Азии и Александрии. Многие люди изучают формальный полуклассический греческий язык только, чтобы смаковать его поэмы. Так или иначе, их острый эстетизм лишен сентиментальности, обеспечивая облегчение от столетий слащавости в поэзии и драме. Он обеспечивает классическое удовлетворение для тех из нас, кто считается средним классом, ценящим мелодраму, представленную новеллами Диккенса, романтичной поэзией и операми Верди.