Читать онлайн «Массовое процветание. Как низовые инновации стали источником рабочих мест, новых возможностей и изменений». Страница 112

Относительно недавно эта тема была обогащена книгами Амартии Сена 1992 и 1999 годов. Сен указывает, что в сегодняшнем понимании хорошей жизни (в смысле Аристотеля) есть некий фундаментальный пробел. Неоклассическая экономическая теория, которая все еще преподается в курсах по экономике, предполагает, что «полезность» или счастье является функцией предпочитаемого набора потребительских товаров и досуга, и это счастье можно считать косвенной функцией имеющихся ресурсов. Дело обстоит так, словно бы все акторы экономики участвовали в общем единовременном аукционе, в котором они заключают сделки о своем будущем. Сен возражает. Согласно его «подходу к способностям», любое удовлетворение собственной жизнью требует приобретения «способностей» — способностей «делать вещи». И выбор того, какие способности попробовать приобрести, уже является частью удовлетворения. Таким образом, Сен конкретизирует (уже цитировавшееся в третьей главе) положение Маршалла и Мюрдаля, указавших на то, что работа захватывает разум и чувства:

[Помимо косвенной связи,] существует и связь между способностью и благосостоянием, в силу которой благосостояние <...> [напрямую] зависит от способности действовать. Процесс выбора сам по себе может быть ценной частью жизни, и поэтому подлинный выбор из значимых вариантов можно считать более богатым <...> [по] крайней мере некоторые типы способностей непосредственно влияют на благосостояние, обогащая жизнь возможностью рефлексивного выбора 194.

Сен не придумывает какой-то радости выбора. Он указывает на более глубокое удовлетворение, обусловленное компетентностью в выборе нового пути при изменении условий. («Выиграв в лотерею, я собираюсь принять умное решение — уйти с шахты и начать брать уроки пения»).

Здесь может быть и еще один момент, который, возможно, имел в виду Сен. Ролз неявно постулирует неоклассический мир. Бывают случайные события, однако их вероятности известны. Они никак не препятствуют тому факту, что перспектива «самореализации» имеет ясный смысл:195 она означает то, как далеко вы ожидаете зайти в своем саморазвитии,— то есть насколько далеко в среднем, при повторном бросании уже известных костей. Однако в современной экономике за жизнь одного поколения почти наверняка происходит то или иное базовое изменение в форме экономики, но мы заранее не знаем, в чем оно будет заключаться. В экономике такого типа «самость», которая складывается у человека при одном сценарии или плане, может значительно отличаться от личности, складывающейся при другом сценарии. То, что «реализуется» по мере прохождения жизни,— это не только дистанция собственного развития, но и направление этого развития. В этом мире «самость» не является ни фиксированной, ни подчиненной постоянным законам движения, так что понятие «самости» не имеет объяснительной ценности. В «Генрихе IV» Генрих, принц Уэльский, говорит об огромных колебаниях, возможных в личностном развитии: через два года после своей коронации и военного похода, завершившегося великой битвой с французами, он заявляет: «я от прошлого навек отрекся» («I have turn’d away my former self»).

Постаристотелевским прагматикам так и не удалось сформулировать некоторые из наиболее важных тезисов о хорошей жизни. В работах этих авторов жизнь описывается довольно однообразно — в лучшем случае как длинная цепочка прагматических упражнений в решении задач, которые поддерживают нашу увлеченность и приносят удовлетворение достигнутым мастерством. Хотя у этой концепции хорошей жизни есть свои положительные стороны, она не допускает возбуждения от изобретения новых возможностей или новых завоеваний, удовольствий, которые рождаются, когда осуществляются «мечты», как и (меньшей) удовлетворенности в случае, когда осуществить их не удалось. Полноценная жизнь всегда была богаче прагматического описания. Однако странно, что столь узкая версия аристотелевской хорошей жизни была разработана в те времена — 1920-1970-е годы,— когда беспрецедентное число людей жило намного более насыщенной жизнью. Вряд ли нужно повторять, что в современных экономиках той эпохи люди применяли свои творческие способности к изобретению новых продуктов, а свое воображение — в предсказании пользы этих продуктов для конечных пользователей; отдельные команды шли на риск, занимаясь разработкой и внедрением этих новых продуктов196. Существует ли в таком случае какая-то иная точка зрения на хорошую жизнь, которая отображала бы ощущения действующего в таком мире человека и ту ценность, какой участники современной экономики наделяют возможность работать в ее рамках?

С древних времен параллельно с прагматической версией развивалась совершенно иная концепция хорошей жизни. Это концепция, которой Жак Барзен из Колумбийского университета и Гарольд Блум из Гарварда дали название «витализм». Некоторые ключевые фигуры и идеи этого направления были затронуты в четвертой главе, но здесь нужно представить более полную картину. До самого последнего времени учащиеся европейских школ и американских колледжей знакомились в основной программе с виталистской литературой западного канона. Самым первым виталистом, возможно, является Гомер, греческий поэт, живший в XII веке до н. э., автор «Илиады» и «Одиссеи». Эти эпические поэмы повествуют о героях Древней Греции — их упорстве, смелости и терпении.

Другим ранним виталистом является скульптор Бенвенуто Челлини, чрезвычайно важная фигура Возрождения (и протагонист оперы Берлиоза, названной по его имени). В «Автобиографии» он откровенно наслаждается своими творческими способностями и успехами, тем, что ему удалось сделать это. Даже сегодня молодого читателя могут ошеломить столь сильные амбиции.

В чуть более поздний период Сервантес и Шекспир создают драматические картины поисков, которыми занят человек. Посыл романа Сервантеса «Дон Кихот», герой которого — «человек из Ламанчи» с «невозможной мечтой», заключается в том, что для раскрытия человека необходима жизнь, полная вызовов и приключений; и если замкнутая экономика испанского захолустья не предлагает подобных вызовов, их нужно каким-то образом создать — если потребуется, даже вообразить их. В «Гамлете» Шекспира принц приходит к выводу, что он должен, если хочет быть кем-то, выступить против короля, хотя понимает, что может потерпеть неудачу, которая, скорее всего, будет стоит ему жизни. Пьеса показывает изначальную неопределенность вопроса об ответственности короля. (Как отметил колумнист Дэвид Брукс, сегодня люди в своей речи редко допускают, что их высказывания могут быть неверными.) Также указывается на исходную нерешительность Гамлета, намеревающегося совершить поступок, который поставит под угрозу все, что у него есть, — и его положение, и Офелию. Блум в своей книге «Шекспир: изобретение человека» превозносит Шекспира как решительного виталиста — «просторное зеркало», в котором мы можем увидеть самих себя.