Читать онлайн «Массовое процветание. Как низовые инновации стали источником рабочих мест, новых возможностей и изменений». Страница 112

Французский философ Анри Бергсон, друг Джеймса и такой же свидетель расцвета модерна XIX века, — еще один сторонник витализма[221]. Подхватив понятие Ницше о потребности людей в вызове, Бергсон предлагает теорию, указывающую, что силу людям дает жизненный порыв (elan vital), так что они организуются ради «творческой эволюции» (это название его книги 1907 года). Сегодня его связывают с такой темой: сильная увлеченность сложными проектами изменяет людей, так что они снова и снова вступают в процесс становления. В книге «Творческая эволюция» это «становление» ставится гораздо выше «бытия». Но и у него были предшественники — не только Ницше, но и Монтень, Генрик Ибсен и Сёрен Кьеркегор, которые считали, что для того, чтобы существовать, мы должны создать самих себя.

Философы редко рассуждали о личной креативности. Ницше писал о том, что человек упорным трудом создает свои собственные ценности — границы между добром и злом. Однако он ничего не говорит об огромном удовлетворении, которое приносит создание симфонии, книги или любого иного продукта (хотя Ницше, поклонник опер Вагнера, и сам был композитором-любителем). Бергсон, конечно, понимает, что креативности не было бы, если бы мы жили в мире детерминизма. Однако и Бергсон не описывает творческую жизнь и, видимо, не придает особого значения внутреннему вознаграждению, связанному с нею.

Некоторые литературные критики и биографы считали креативность центральной темой литературоведения. Лайонел Триллинг писал о литературе как человеческой деятельности, для которой «требуется полнейшее и точнейшее описание многообразия, возможности, сложности и затруднений». Мэтью Арнольд, которого мы цитировали в начале этой главы, говорил об «ощущении применения <…> свободных творческих возможностей не с целью создания великих произведений искусства или литературы»[222]. Многие авторы описывали творческую жизнь и в той или иной степени разобрались в душах творцов, которые были их героями. Это частая тема книг Артура Кёстлера, таких как «Акт созидания» (1964) или «Лунатики» (1968), посвященных становлению современной физики. Можно упомянуть также «Жажду жизни» Ирвинга Стоуна (1937) и «Из первых рук» Джойса Кэри (1944) — обе книги были экранизированы. В сценарии Майкла Ли к фильму «Кутерьма» представлены жизни Гилберта и Салливана.

В надежде разобраться с мотивами, движущими отдельными людьми, мы часто обращаемся к авторам художественных произведений, особенно когда возникает ощущение, что в действие вступили какие-то новые силы или же восстановились старые. Межвоенные десятилетия были неспокойным периодом, полным тектонических сдвигов и потрясений. Нисколько не замедлившись после исторического триумфа, который продлился с 1870-х годов и до начала Первой мировой войны, Америка в 1920-х годах вновь вышла на поразительный уровень инновационности. В 1930-х годах вопреки Великой депрессии она смогла поставить настоящий рекорд по инновациям. Некоторые авторы пытались осмыслить воодушевление и опьянение, возникшие в процессе такого творчества и открытия. Один из лучших писателей тех времен попытался выразить тайну и дрожь исследовательской жизни:

Наконец, устав от томления по этим сверкающим предзакатным улицам и загадочным горным проулкам, вьющимся меж древних черепичных крыш, и не способный ни во сне, ни наяву прогнать их от своего мысленного взора, Картер решил отправиться с дерзкой мольбой туда, куда еще никогда не хаживал ни один человек, пересечь во тьме льдистые пустыни и попасть туда, где неведомый Кадат, сокрытый в облаках и увенчанный невообразимыми звездами, хранит во мраке вечной тайны ониксовый замок Великих богов[223].

Через три десятилетия выражение «отправиться с дерзкой мольбой» [to boldly go], которое, как считается, было взято из этого отрывка, стало лозунгом NASA в первые годы проекта полета на Луну.

Разница между прагматическим подходом к хорошей жизни и виталистским просто поражает. Термин «препятствие» встречается в лексиконе обеих школ, но интерпретируются препятствия в совершенно противоположных смыслах. С точки зрения витализма люди ищут препятствия, которые им нужно будет преодолеть, задачи, которые им нужно будет решить: если вам на пути не попадаются препятствия, необходимо изменить свою жизнь так, чтобы они начали встречаться. С точки зрения прагматизма люди сталкиваются с препятствиями в своих прагматических действиях, то есть во время работы в какой-то отрасли или профессии, которые представляются им наиболее перспективными. Прагматики не уточняют, в чем именно человеческий род желает добиться успеха. Они лишь говорят, что, какой бы ни была цель карьеры, человек, если только он не полный неудачник, будет сталкиваться с многочисленными проблемами, и большинство из них он сможет решить. Увлеченность людей решением задач — это интеллектуальная сторона хорошей жизни. Итоговое мастерство — это другая сторона хорошей жизни, называемая достижением. Ценность увлеченности и достижения может считаться элементом идей Аристотеля, — но точно так же к нему можно возвести ницшевское преодоление препятствий и Бергсоново становление.

Витализм, то есть соответствующее учение, не связанное напрямую с силой витализма в сравнительно недавно возникших современных экономиках, сегодня — после десятилетий прагматизма — находится на подъеме. В ранних английских переводах «Никомаховой этики» Аристотеля слово «eudaimonia» переводилось как «счастье». Этот вариант казался верным, поскольку можно было предположить, что люди, занимающиеся, по рекомендации Аристотеля, «изучением», получали удовольствие от приобретения новых знаний о мире, и им, соответственно, нравилось много знать. Но этот перевод преуменьшал значение гуманистического проекта, предполагая, что это лишь путь к «развлечению и смеху», хотя он и в самом деле может вызывать улыбки и шутки. Однако некоторые более поздние исследователи, такие как Джон Купер, пришли к выводу, что более удачным переводом этого термина было бы «процветание». Впоследствии это предложение поддержал Томас Нагель, хотя переводчики и дальше продолжали использовать термин «счастье». Если принять «процветание» в качестве перевода для eudaimonia, в «Никомаховой этике» показывается, что хорошая жизнь — это жизнь в процветании, хотя при этом и признается, что это достаточно смутное понятие:

что есть высшее из всех благ, осуществляемых в поступках? Относительно названия сходятся, пожалуй, почти все, причем как большинство, так и люди утонченные называют высшим благом процветание, а под процветанием и благополучием подразумевают то же, что и под счастливой жизнью. Но в вопросе о том, что есть процветание, возникает расхождение[224].