Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 89

Россия позже и иначе, чем Европа, вошла в эпоху буржуазного развития, которая, как никакая иная, является эпохой развития именно национального начала истории. Но позже войти в эпоху буржуазного исторического развития значит позже начать развивать национальное начало своей истории, тем более что этот процесс вообще был прерван в Октябре 1917-го. В итоге Россия просто не успела в полном объеме и с должной глубиной пройти период буржуазного развития, составной частью которого является развитие национального сознания и подлинных национальных ценностей, самого понимания значимости целей и смыслов национального бытия в истории. И как следствие всего этого, в самый критический для себя XX век Россия вошла национально не вызревшей, без развитого национального самосознания, без объединяющей национальной идеи и выраженной национальной воли.

Вся эта слабость исторической и национальной России в особых условиях начала XX века стала благодатной почвой для быстрого вызревания и экспансии в истории вненациональной России, которая и превратила Октябрь 1917-го в то, чем он стал в нашей истории - цивилизационной катастрофой России. Во всем этом проявилась общая динамика полюсов социальности: слабость на одном полюсе социальности, культуры, духовности компенсируется ростом мощи на другом. В данном случае слабость национальной и исторической России стала отправным пунктом для возрастания мощи вненациональной, для активации процессов слома основ идентичности России - исторической, национальной, культурной, духовной. Всему этому способствовало еще одно обстоятельство и, пожалуй, более фундаментального порядка.

У исторической немощи национальной России, невыраженности ее идей, воли, характера, несовместимой со статусом великой нации, нации великой истории, великой культуры и великой духовности, есть более глубокие корни, уходящие в базовые архетипы самой России и в ней русской нации. В духовных основах самой России есть нечто, что, как ни странно, делает Россию весьма уязвимой для влияния идей с подчеркнуто вненациональным содержанием, для вталкивания собственной истории в пространство вненационального исторического развития, для формирования собственной субъектной базы истории на вненациональной основе.

В самом деле, почему Россия так восприимчива к идеям общечеловеческого масштаба, к идеям жертвенного служения общему и другому больше, чем самой себе, к мессианским идеям жертвы, доходящей до пренебрежения собственными национальными интересами? Откуда вообще в России такое безразличие к самой себе, к историческим судьбам собственного национального начала национальному как национальному? Где истоки национального нигилизма, доходящего до национального самозабвения? Почему Россия так предана объединительным комплексам, идеям всемирного общечеловеческого единения, которое порождает не только знаменитую русскую восприимчивость к чужой культуре, но и желание в поразительных масштабах, в масштабах, граничащих со сломом основ национальной идентичности, растворить себя во всем? Где истоки необузданного русского максимализма, фанатичной нетерпимости и непомерной страстности? Наконец, почему Россия так чувствительна к идеям добра и справедливости, к поиску добра для всех и каждого? Ответ на эти вопросы предполагает выход к архетипам национальной духовности России. Здесь, в глубинах национального духа, выкованного всеми противоречиями, взлетами и падениями национальной истории и культуры, скрыты истоки России, то, что делает ее Россией. А делают ее Россией не власть и собственность, а ее архетипы духовности, культуры, социальности - ее русско-российская национальная суть.

Действительно, почему Россия так чутка к идеям добра и справедливости, к поиску абсолютных оснований и того и другого и их реализации в практике жизни? Ведь это многое объясняет в том, почему именно Россия оказалась наиболее восприимчива к идеям коммунизма. Это связано с акцентами духовного поиска, с базовыми основаниями духовной ориентации жизни вообще. Запад в центр всех основных своих духовных поисков кладет поиск абсолютной Истины, в том числе и той ее стороны, которая касается знаний самого Абсолюта. При этом Запад удовлетворяется уже простым познанием истины и ее перевоплощением в средства господства, прежде всего технологического, над всем, что поддается господству. А господству поддается все, что поддается рационализации. Запад охвачен духом абсолютной рационализации, он хочет охватить все сущее в логике понятий и превратить их, как и всякое знание, в силу, в опорные пункты возрастания практического могущества человека.

Ни перед чем не останавливающаяся рациональность, настежь открытая всей силе последовательной логической мысли и эмпирической данности и перерастающая в ни в чём и ничем не удовлетворяющееся могущество - в этом суть основных акцентов в духовном поиске Запада, движущих сил его беспредельной динамики, вечного критического отношения к достигнутому, что в итоге не позволяет ему застыть в догматической жесткости непреложных представлений и социальных институтов. Вот почему Запад одержим идеей изменения. Он не способен довольствоваться завершенным, в каком бы то ни было смысле стать стабильным, следствием чего становится постоянное историческое и духовное напряжение, находящее выход в борьбе между государством и церковью, христианством и культурой, верой и разумом, философией и теологией, империей и отдельными народами, между католицизмом и протестантизмом, между личностью и обществом... - в итоге между всем, что содержит в себе противоположности и потенциал противоречий.

Запад ищет и находит и основные средства своего изменения - науку и технику. Они становятся воплощенными формами бытия неукротимого духа его рациональности и достижения практического могущества в мире и над миром. Конечным воплощением и поиска абсолютной истины, и абсолютного могущества становится абсолютный прагматизм - бытие в пространстве простой целесообразности, практицизма и меркантилизма, в пространстве ухоженного и устроенного бытия. Запад целеустремлен к абсолютному прагматизму как к высшему воплощению своих духовных поисков, даже если ценой его достижения становится сам человек. Именно поэтому Запад знает цену всего, но не всегда ценность всему, хотя бы потому, что то, что может иметь цену, как правило, не имеет святости.

Восток более многолик, чем Запад. Есть исламский, индийский, китайский, японский Восток. Есть иные, менее масштабные воплощения духа Востока. И вместе с тем есть нечто общее в основных акцентах духовного поиска Востока. Он устремлен к поиску конечного смысла Вечности и путей слияния с ним. Поэтому, в отличие от Запада, он хочет не столько знаний, в частности, знаний Абсолюта, сколько благоговения перед Ним, не абсолютной истины, а ее абсолютного смысла. Поэтому, в отличие от Запада, Восток охвачен не духом абсолютной рационализации, а духом абсолютной мистичности. Мистика Востока предполагает не господство, а подчинение вечным смыслам бытия. Над ними нельзя господствовать, им можно только подчиняться. Как можно господствовать над бытием, наделенным сакральными смыслами? Они не поддаются рационализации, а потому над таким бытием нельзя господствовать, больше того, в нем даже нельзя жить, а можно только пребывать. Отношение к бытию, как к пребыванию в бытии - источник восточного аскетизма и духа покорности. В основе восточного отношения к миру лежит не изменение мира, а самого человека. Сам человек должен измениться для того, чтобы соответствовать вечным и сакральным смыслам мира. При этом акцент переносится не на преобразование мира, а на адаптацию к нему, к такому его пониманию, которое позволило бы открыться его антропосодержащим моментам человеку. Мир не противостоит человеку, он со-человечен, а потому его не надо покорять, ему надо покориться, понять и сосуществовать с ним.

Но истинный дух Востока идет еще дальше - к небытию, не просто как к пространству разрешения всех противоречий бытия, но и как к конечному воплощению всех усилий бытия, ибо там, в пространстве небытия скрыты истинные смыслы бытия. По этой причине, в отличие от Запада, Восток не так устремлен к прагматизму, ибо на грани бытия и небытия все, что имеет вес и меру, приобретает иную цену, ценность и смысл - цену, ценность и смысл, отмеченные духом вечности. Истинный дух Востока - это дух вечности, он целеустремлен к конечному смыслу Вечности и слиянию с ним.

Россия, не будучи Востоком, одновременно с этим не во всем является Западом. Но это не означает, что она является просто Западо-Востоком, простым сочетанием цивилизаций и культур, некой арифметической суммой архетипов Запада и Востока, пространством, где происходит их механическое суммирование, в лучшем случае синтез. Он, конечно же, имеет место в России, как, впрочем, и в самом Западе, синтезирующим в себе Восток, как и в самом современном Востоке, синтезирующим в себе Запад. Но не эти синтезы определяют сущность России. Ее срединное положение в пространстве между Западом и Востоком не должно вводить в заблуждение. Дело ведь не в географии, а в истории, которая была для России историей не Запада и не Востока и даже не историей сочетания их историй, а историей России. Это и предопределяет исторический феномен России. В этом смысле евразийскость России не следует понимать буквально в качестве некой срединной цивилизации и культуры, лежащей на путях синтеза духовных архетипов Запада и Востока. Евразийскость России следует понимать как ее российскость.