Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 65

Всякое социальное качество не есть качество вообще, оно всегда есть качество чего-то, зависит от того, качеством чего оно является. В данном случае оно есть качество определенных производственных отношений лишь только постольку, поскольку до этого стало качеством определенных производительных сил, определенного уровня и определенного характера их развития. Тип отношения к природе, обусловленный господствующим типом предмета и орудия труда, обусловливает тип того общества, в котором и которым живет человек, тех социальных качеств и смыслов, которые обусловливают его бытие как человека.

В конце концов, производственные отношения - это не нечто рядоположенное с производительными силами общества, это отношения внутри самих этих сил - между людьми в процессе общественного производства и движения общественного продукта от производства до потребления. Они являются социальной формой существования производительных сил, придают не только им, но и всем общественным явлениям и обществу в целом исторически определенное социальное качество. А потому они должны соответствовать производительным силам, быть адекватной социальной формой их существования, что предполагает, что не только отставание, но и опережение в развитии производственных отношений превращает их в оковы развития производительных сил. И уже опыт военного коммунизма, попытка внеэкономического, директивного введения коммунизма и, тем более, в исторически сжатые сроки, "с сегодня на завтра" убедительно показала, что преждевременно навязанные или искусственно созданные новые производственные отношения, не могут служить не только формой развития, но и просто формой существования уже имеющихся производительных сил.

Недопустимо апеллировать в человеке к тому, носителем чего он объективно не является. Всякое социальное качество, которое опережает развитие производительных сил и которое им навязывается, ничего, кроме экономического хаоса или застоя, породить не может. Человек, как элемент производительных сил общества, функционален лишь в тех социальных формах своего существования, которые соответствуют его сознанию, его объективным материальным интересам и должны быть созданы самим этим человеком. Он функционален в тех социальных формах, в той степени и так, как это соответствует уровню материально-технического развития общества, он функционален в пределах этого уровня.

Таким образом, нельзя навязать ускоренного развития производительным силам за счет опережающего развития производственных отношений. Именно момент соответствия между ними является моментом развития производительных сил. Они стремятся к нему, как к адекватным условиям своего существования и развития, и очень болезненно реагируют на всякий момент несоответствия, будь то отставание или опережение. Но если отставание производственных отношений от уровня и характера развития производительных сил - это вполне закономерный результат естественноисторического развития общества, преодолеваемое, в частности, и революционным путем, то опережение результат во многом искусственных, а потому утопических действий, никак не учитывающих уровень формационного развития страны.

Даже самые верные истины, если их пытаться реализовать преждевременно, становятся утопией. В этом смысле утопией является не только то, что ошибочно по своей сущности, но и то, что таковым не является, но становится, как только его пытаются реализовать без учета конкретности времени и места, без учета реальной реализуемости здесь и сейчас. Нельзя осуществить сегодня то, что должно стать делом лишь завтрашнего дня и, тем более, то, что является делом далекого будущего. Именно с такого рода аномалией в своем историческом развитии имела дело Россия на протяжении почти всего XX века своей истории.

Трудно спорить с тем, что основная часть советского периода истории России прошла под самыми радикальными лозунгами реализации в истории самых радикальных идей. В практике исторического творчества это выразилось в постоянном стремлении не считаться со сложившимися историческими реальностями, перепрыгнуть через них, через этапы развития в истории, через сложившиеся и действующие закономерности. Существенная часть советского периода истории стала периодом не только небывалого в истории исторического энтузиазма и романтизма, но и безудержного исторического волюнтаризма и субъективизма, непомерного перенапряжения не только сил человека, но и самой ткани социальности, навязывания ей произвольных отношений, в том числе и экономических.

При этом указанное перенапряжение истории в ее человеческом измерении было прямым следствием насилия над реальностью, над самой природой российской социальности. Считалось, что ткань социальности может ассимилировать любые отношения, построенные на любых идеях и представлениях, независимо от того, насколько способна выдержать их социальная реальность. В том же случае, если она их не выдерживала, что ж, тем хуже для этой реальности. Она просто ломалась через колено методами тотального насилия и террора. Они нарастали в стране в той самой мере, в какой страна, ее социальность объективно не соответствовали, а потому сопротивлялись плану-схеме ее преобразования по марксистским рецептам.

Ведь что такое коллективизация и последовавший за ней голод? Резкий, никакой особой экономической необходимостью, кроме как искаженными представлениями о путях и методах аграрных преобразований, о самой природе русского крестьянства, не обусловленный насильственный слом общественно-экономического уклада российской деревни, сопряженный с открытым террором против экономически самых крепких товаропроизводителей, носителей самого института собственности на землю. Вполне естественно, все это привело к полной хаотизации всей экономической жизни аграрного сектора экономики Советской России, которая завершилась молниеносным упадком производительных сил деревни, наглядно выразившимся в повальном голоде во всех основных хлебосеющих регионах России. То, что он был усугублен безнравственно-преступным выгребанием остатков зерна в счет оплаты западных технологических заимствований для индустриализации страны, не изменяет главного: голод был закономерной реакцией на насильственное, внеэкономическое введение производственных отношений, никак не учитывавших реальностей производительных сил российской деревни. Они не были адекватными и во все последующие десятилетия.

Изгнав из села частный интерес в масштабах, разрушительных для производительных сил деревни, ее гармоничного развития, коммунистический режим превратил аграрный сектор экономики в пространство бесконечных и большей частью безуспешных экспериментов, завершившихся в итоге изгнанием из села самого непосредственного производителя - русского крестьянина. Попытка строить экономические отношения на селе вне реальных и персонифицированных отношений собственности не только на землю, основные орудия труда, но и на произведенный продукт закончилась полным безразличием ко всему, что может стать объектом собственности, то есть экономическим абсурдом. Нигде так отрицательно не сказалось негативное отношение марксизма к частной собственности, как в деревне, и именно потому, что ничто так не нуждалось в ней, в силу особенностей самого процесса сельскохозяйственного производства, как деревня.

Вечное и во многом оправданное российское недовольство наличной действительностью вело, однако, не к тому, чтобы научиться с ней считаться и на этой основе преодолевать, а как раз к обратному результату - к абсолютному презрению к действительности, к такому ее игнорированию, которое находится на грани жизненного абсурда. Психологически он выражался в постоянном навязывании стиля жизни, главным лейтмотивом которого стало откладывание жизни "на потом", жизни "во имя светлого будущего", стремление жить не реальностями настоящего, а вечно откладываемой реализацией иллюзий будущего. Такая психологическая установка подпитывала общую историческую практику такого отношения к сложившимся реальностям, когда в них ничего не жалко, ибо они ничто перед светлым коммунистическим будущим, во имя достижения которого никого и, тем более, ничего в настоящем не жалко. Такое отношение к действительности стало источником разгула внеэкономического стиля мышления и отношения даже к самой экономике. Чего стоит в этой связи хотя бы авантюристическая в своей основе программа строительства основ коммунистического общества к 1980 году. Она стала печальным апофеозом самого типа исторического творчества на евразийских просторах России, исходя не из сложившихся реальностей, а из исторического идеала.

Наиболее болезненным образом все это сказывалось, в первую очередь, на экономике, то есть на той части исторической реальности, которая в наименьшей степени восприимчива к произвольным формам исторического творчества, к опережающим ее возможности историческим прожектам преобразования общества. Их естественным итогом стало то, что стало полная хаотизация всего, что можно хаотизировать, всей ткани социальности такими формами исторического творчества, которые в самых существенных своих моментах не считались с самоценностью сложившейся исторической реальности, навязывая ей изменения, опережающие ее возможности быть органичной и гармоничной исторической реальностью.