Читать онлайн «Постижение России; Опыт историософского анализа». Страница 112

Надо считаться с историческим опытом, а он свидетельствует: общечеловеческую цивилизацию нельзя построить ни на основе классовой, ни на основе национальной исключительности - исключительности для всего человечества ценностей какого-то класса или какой-то одной нации, ни на основе исключительности ценностей одной локальной цивилизации или культуры, ни на основе того общего, что есть в ценностях, архетипах, генетических кодах всех локальных цивилизаций - на абстракции, отчужденной от наличной конкретной действительности, в которой и посредством которой она только и может существовать.

Все это имеет смысл иметь в виду для понимания того, что освобождение России от коммунизма, как цивилизационного проекта, есть великое благо прежде всего для самой России, ибо есть освобождение от того, что Россией никогда не было и не может быть в принципе, больше того, что разрушало ее как Россию, основы ее цивилизационной и национальной идентичности. Ведь идентифицировать себя с коммунизмом так же глупо, как идентифицировать себя и с капитализмом, искать основы своей национальной и цивилизационной идентичности в любой другой стадии исторического развития.

Наконец, важно уяснить и другое: в цивилизационном противостоянии Запада и России-СССР были моменты, которые, строго говоря, вообще не принадлежали этому противостоянию. Нельзя же любые противоречия, порождаемые капитализмом как системой и попытки их системного разрешения и, тем более, противодействие попыткам западной цивилизации проникнуть в геополитическое и цивилизационное пространство иных цивилизаций и культур интерпретировать только в терминах противостояния Запад - Россия, буквально во всем видеть пресловутую "руку Москвы". Мир в период холодной войны был переполнен и иными противоречиями помимо тех, источником которых было цивилизационное противостояние Запад - Россия-СССР.

Безусловно, в большинстве случаев они окрашивались основным противоречием эпохи, которое порождалось на линии противостояния Запад Россия-СССР, но вместе с тем всякий раз имея иные источники происхождения, иную сущность и иную историческую судьбу, чем те, которые представлены этим противостоянием. Справедливость сказанного позволяет более взвешенно подойти к оценке исторической ответственности сторон за целую эпоху формационного и цивилизационного противостояния. Вполне очевидно, каждая из сторон несет долю своей ответственности за сам феномен "холодной войны". Здесь нет полностью правой или полностью виновной стороны, что в любом случае исключает попытку выстроить логику обвинения только в отношении России-СССР. Этому противодействует, в частности, и тот факт, что в цивилизационном противостоянии Запад - Россия-СССР догоняющей стороной, начиная от экономического и кончая венным соперничеством, все-таки, как правило, была Россия-СССР, что вполне недвусмысленно указывает на ту часть источников противоречий, которая своим происхождением обязана и другой стороне.

Во взаимоотношениях России с Западом самым радикальным образом сказались и трагические уроки II Мировой войны. Любая страна, потерявшая более десятой части своего населения, должна испытать национальный шок. И он в условиях послевоенной Европы неизбежно воплощался в повышенную подозрительность и недоверие по отношению к Западу вообще, даже к его демократической составляющей. Если страна Гете способна на нечеловеческую жестокость, то может ли страна Шекспира, как страна Запада, быть лучше? Этот вопрос в свете пережитой Россией трагедии самым отрицательным образом сказывался на диалоге России с Западом. Он неизбежно приобрел новый характер еще и в силу некоторых особенностей поведения уже самих западных демократий, в ряде случаев исходивших только из своих национальных интересов и своих представлений об исторически должном в критически значимых для Советского Союза геополитических регионах.

В этом смысле у союза России-СССР с Западом, сложившегося за период борьбы с общим врагом - фашизмом, были внутренние предпосылки к последующему распаду. "Во-первых, Россия не могла забыть, что в страшные первые три года войны она сражалась против Германии практически в одиночестве, когда Запад предпочел не создавать второй фронт. Во-вторых, Москва знала о создаваемом странами Запада ядерном оружии и не могла не сделать соответствующего вывода из союзнического молчания Вашингтона, Лондона и Оттавы. В-третьих, Россия ощущала действие двойного стандарта: в сентябре 1943 г. ей не предоставили оккупационных прав в Италии, но через год потребовали таких прав в оккупированной Советской Армией Румынии, а позже и в других восточноевропейских странах. Советское руководство знало об изоляции, которой подвергаются левые в Италии и Франции, в то время как Запад резко требовал включения своих сторонников в польское правительство. В-четвертых, Запад слишком быстро приостановил и слишком грубо отказал разоренной России в экономической помощи"1. Все это неизменно присутствовало в отношениях России с Западом, после II Мировой войны формируя их в тональности, далекой от союзнической. Но в этом, как мы видим, есть вина и самого Запада.

Но главное в данном случае заключается в другом: миф о всемирной русской угрозе, и прежде всего западной цивилизации, действительно является мифом и в большинстве случаев спровоцирован историческими, геополитическими, культурными и духовными комплексами самого Запада и, в немалой степени, его претензиями на всемирность, на предельную универсальность собственных цивилизационных, культурных и духовных основ бытия в истории, на исключительность и одновременно с этим на универсальность западной логики развития в истории. Все это в небывалой степени было актуализировано за период "холодной войны" всеми противоречиями и "ребрами жесткости" этой войны, главным из которых было противостояние двух цивилизационных проектов универсализации человечества и его истории - западного и коммунистического.

Сказанное многое объясняет в той волне русофобии и русомании захлестнувшей страницы россиеведческой литературы, необычайно усиленной падением России-СССР и именно поэтому сопровождавшейся не просто распадом государства, но и колоссальными усилиями по разрушению основ исторической идентичности государства и национальной государствообразующей нации. Миф о всемирной русской угрозе - неотъемлемая часть всех этих процессов, в частности, попыток переложить ответственность за "холодную войну" только на русско-российские плечи и подверстать под это всю историю России, представив дело так, что вся история России была историей либо подготовки агрессии против Запада, либо самой агрессией. Такое, совершенно произвольное, а в ряде случаев и просто извращенное понимание истории России неизбежно завершается произвольными представлениями о самом феномене России в мировой истории, ее современном состоянии и перспективах развития, вплоть до, мягко говоря, странностей отношений к ней как к "лишней стране" в современном мире.

Существует прямая и тесная связь между отношением к истории страны и нации и определенным их пониманием и как страны, и как нации, того, что они есть, чем могут и должны стать в будущем и могут ли иметь будущее вообще. В связи с этим понятно, что если ставится задача преодоления "этой страны" и "этой нации" как "этих" в их собственной истории, то соответствующим образом будет интерпретироваться и вся их история, она будет интеллектуально изнасилована как история. И реальное сопротивление всему этому реальной истории не имеет ровным счетом никакого значения, ибо логика интеллектуального и морального поведения в этом вопросе определяется не целями что-либо понять в истории, а совершенно иными задачами: преодоления российской истории и как истории, и, тем более, как российской.

Все это в итоге ставит русскую нацию в ситуацию выбора с экзистенциальной глубиной: либо она обнаруживает желание жить своей историей, как национальной, и тогда она сохраняет себя в истории посредством сохранения истории в себе, либо она будет жить другой историей, не национальной, в которой она уже не будет ни нацией, ни, тем более, русской и тогда ее просто не будет, ибо нация, как нация, живет до тех пор, пока в ней живет ее собственная история, пока она в ней сохраняется как национальная история.

Все это в итоге ставит вопрос и об истоках самой постановки такого рода и, надо признать, весьма специфичных задач по преодолению российской истории и как истории, и тем более, как российской, об истоках той интеллектуальной вакханалии, которая была устроена вокруг ключевых проблем российской истории, о субъектных истоках этой вакханалии. В самом деле, если она не связана со стремлением понять и примириться с собственной историей, не только с тем, какая она есть, но и просто с тем, что какая она ни на есть, но она все-таки еще и СВОЯ, то чем определяется исторический нигилизм, по масштабу, характеру и агрессивности граничащий с историческим предательством собственной истории, ее национальной сущности и специфики, просто как истории?