Читать онлайн «Опыты»

Эта книга состоит из пяти текстов, жанр которых определить трудно. К трем изданным им ранее «Главам из книги жизни» (Carte Blanche, 1990) Марк Фрейдкин добавил еще два текста — написанный в 80-е годы «Эскиз генеалогического древа» и новую «Книгу ни о чем».

Все жанры хороши, кроме скучного, к которому сочинения Фрейдкина, одаренного завидным чувством юмора и повествовательного изящества, заведомо не относятся. Если все-таки попытаться нащупать единый пульс его вещей, то, наверно, он состоит в совершенно особом, но настойчивом сочетании «правды» и «словесности».

По уверениям рассказчика «Глав из книги жизни» и устным — самого автора, да и по ощущению, складывающемуся у читателя, все описываемое — правда. Тем эффектнее звучит фраза в скобках, рефреном проходящая через «Записки брачного афериста»: «назовем его [ее] на всякий случай вымышленным именем Вася К. [Вера М., Люся С., …]». После нескольких повторов не остается ни малейшего сомнения, что все эти персонажи взяты, как говорил Зощенко, с источника жизни, что приведены их настоящие имена и вообще, что все именно так и было. Но благодаря игре в вымысел и глуповато навязчивым повторениям, комическим и музыкальным одновременно, возникает неуловимо верная интонация, в которой, казалось бы, без усилий идеально уравновешены интерес сообщаемых фактов и plaisir de texte — удовольствие от рассказывания.

Кульминации тема «вымышленных имен» достигает в эпизоде регистрации в ЗАГСЕ ребенка, родившегося на фоне многообразно фиктивных брачных и жилищных взаимоотношений между персонажами, напоминающем театр абсурда, но сочиненном не столько автором, сколько всем укладом советской жизни.

«… я, к сожалению, с самого начала пошел [в выборе имени для своего фиктивного сына]… по принципиально ложному пути отвлеченных эстетических оценок и категорий. Я подумал: „Словосочетание Степан Маркович Фрейдкин выглядит вопиющим диссонансом…, тогда как Семен Маркович Фрейдкин звучит, может быть, и не слишком изысканно, но, во всяком случае, стилистически чисто, и уж никто не упрекнет носителя такого имени в том, что его родители страдали отсутствием вкуса…“

Увы, в своих рассуждениях я полностью упустил из виду, что Вера М. и Вася К., будучи, в отличие от меня…. чистокровными русскими, исходили в выборе имени для своего сына из совершенно иных предпосылок, то есть предполагали в конечном результате иные отчество и фамилию, а это, естественно, подразумевало и иную гармоническую концепцию…»

В этом пассаже налицо едва ли не все ингредиенты авторского стиля. Тут и проглядывание подлинного имени Марк Фрейдкин сквозь сложное плетение фальшивых словес, и под сурдинку введенная тема так называемого пятого пункта, и, главное, открытый упор на роль «стилистических» факторов. В этом, как и в других своих текстах, Фрейдкин охотно пускается в металитературные рассуждения — под видом безответственного трепа, но в действительности с серьезным знанием дела. Последнее обстоятельство, в сущности, лишает критика (в частности, пишущего эти строки) какого-либо профессионального превосходства над автором — ситуация, характерная для постмодерной эпохи.

Тематика (и техника) смешения литературы с жизнью, полива с документом пронизывает все пять вещей, вошедшие в книгу. Если «Главы из книги жизни» — это разного рода автобиографические казусы, взбитые авторским нарративом до состояния некой ирои-комической пены, то «Книга ни о чем» в полном соответствии с заглавием держится исключительно внутренним натяжением этой пены, черпая свою «фактическую» опору уже не столько из житейской подоплеки, сколько из словесных же — переводческих, версификаторских, лексикографических и т. п. — экзерсисов автора, антологизирующего таким образом свое литературное прошлое.

Напротив, в «Эскизе генеалогического древа» повествовательная пена опадает, обнажая реальность — историю шести поколений предков, какой автору удалось восстановить ее по воспоминаниям своих старших родственников. Чувство дистанции и здесь не оставляет автора, но ввиду серьезности, а нередко и трагичности описываемого, вкрапления юмора рассеяны по тексту более скупо. По жанру это наполовину хроника, наполовину биографический словарь почти на пятьдесят человек — потомков реб Пейсаха Фрейдкина, родившегося где-то около 1800 года. (Кстати, словарь как литературный жанр — одна из характерных инноваций последнего времени; вспомним хотя бы «Dictionary of Khazars. A Lexicon Novel by Milorad Pavic».) Большую густоту труднопроизносимых еврейских имен на единицу русского текста можно встретить, пожалуй, только в Библии.

Впрочем, литературные истоки фрейдкинского стиля следует искать не столько в Библии (кстати, одной из самых популярных книг на русском языке), сколько у нескольких его любимых авторов, имена которых иной раз появляются на страницах книги. Это Зощенко, Гашек, Стерн (и, как выясняется, Монтень). Зощенковская интонация узнается сразу, и сразу же ощущается ее искусная транспозиция в более приподнятый, лирический, что ли, регистр, с выходом на некий спокойный простор (у автора, в отличие от создателя «Перед восходом солнца», не «закрытое сердце»), но как бы по-стерниански — без утраты иронии.

Развития зощенковской традиции в тех или иных «серьезных» направлениях ожидать, пожалуй, естественно. Недаром Евгения Попова один критик назвал «помесью Зощенко с Достоевским». Фрейдкин реализует зощенковский потенциал совсем по-другому и тоже оригинально.

Москва, июль 1994 г.

Считаю своим долгом предуведомить читателя, что в силу особенностей своего литературного дарования я совершенно не владею искусством художественного переосмысления действительности. Таким образом, все описанное ниже — это абсолютно подлинные факты моей, к сожалению, небезупречной биографии, которые я не умел приукрасить ни целомудренным преувеличением, ни циническим умолчанием.

Итак, несколько лет назад я вступил в фиктивный брак с одной симпатичной молодой женщиной (назовем ее на всякий случай вымышленным именем Вера М.). Она, допустим, была художницей по тканям, и ей понадобилась московская прописка, чтобы стать членом московской секции Союза художников СССР, между тем как сама она имела прописку, кажется, в городе Пушкино. А я по счастливому стечению обстоятельств испытывал в то время острую нужду в деньгах. То ли я тогда нигде не работал, то ли работал, но зарабатывал слишком мало и не мог удовлетворить всех своих скромных потребностей. А может, на мне висел какой-нибудь срочный долг — не помню. Могу сказать только, что гонорар мой за это отчасти противозаконное деяние выражался совсем не такой астрономической суммой, какую может представить читатель, искушенный в подобного рода махинациях.

Словом, сходили мы с Верой М. в мой районный ЗАГС и зарегистрировали наши отношения. Причем поскольку Вера М. была к тому времени уже совершенно недвусмысленно беременна от одного своего друга (назовем его на всякий случай вымышленным именем Вася К.), то все предприятие прошло у нас исключительно гладко и без обычной в этих случаях волокиты, так как сотрудники ЗАГСА почему-то отнесли беременность Веры М. на мой счет, а мы, со своей стороны, не сочли в тот момент уместным опровергать столь лестное для нас обоих предположение.

Выпили мы, помнится, после этого торжественного события пару бутылок «Салюта», прописал я Веру М. в своей коммуналке, и зажили мы как будто ничего и не случилось, то есть я сам по себе, а Вера М. — со своим Васей К. Кажется, они где-то снимали квартиру или жили у друзей, поскольку, как читатель может догадаться, Вася К., подобно своей подруге, тоже не был москвичом и только надеялся, благодаря ее аферам, со временем им стать.

А надо сказать, что незадолго до того, как вступить в фиктивный брак с Верой М., я однажды уже имел счастье состоять в фиктивном браке с некой молодой особой (назовем ее на всякий случай вымышленным именем Люся С.). Она, предположим, окончила факультет журналистики МГУ им. Ломоносова и, естественно, не хотела уезжать из Москвы по месту прежней прописки — в Каширу или, может быть, в Коломну — не помню. А я в то время не то не нуждался в деньгах, не то нуждался в них не так остро, как обычно, но почему-то пошел на это дело совершенно бескорыстно. Словом, прописал я тогда Люсю С. в своей комнате, и зажили мы как ни в чем не бывало, то есть я сам по себе, а Люся С. — с одним своим другом (назовем его на всякий случай вымышленным именем Лева Б.).

Причем это изменение социального статуса совершенно не отразилось на моем образе жизни и до такой степени не отягощало подкорку моего головного мозга, что когда на работе (а я, кажется, работал в ту незабвенную пору заведующим культмассовым отделом Дома культуры Московской окружной железной дороги) узнали о моей женитьбе и поинтересовались, как зовут мою жену, то я абсолютно искренне ответил: «Не помню. Надо посмотреть в паспорте, там записано», чем весьма усугубил свою и без того сомнительную репутацию.